Две стороны одной медали в квартире на Поварском

В квартире Игоря Грома всегда было тесно, но сегодня стены казались особенно узкими. После того как врачи и учёные совершили невозможное, разделив две личности Сергея Разумовского на два физических тела, жизнь Грома превратилась в бесконечный присмотр за «близнецами». Сергей, с его мягким взглядом голубых глаз, старался быть полезным и тихим. Птица же — воплощение ярости и золотого блеска в глазах — занимал собой всё пространство, даже когда просто сидел в углу.

— Игорь, ты уверен, что нам стоит здесь находиться? — шёпотом спросил Дима Дубин, поправляя очки и стараясь не смотреть в сторону Птицы, который точил кухонный нож об оселок с пугающим ритмом.

— Дима, расслабься! Мы принесли шаверму и отличные новости, — Юля Пчёлкина бодро прошла в центр комнаты, ставя пакеты на заваленный бумагами стол. — Серёжа, поможешь мне с тарелками?

Разумовский-светлый тут же вскочил, робко улыбаясь Юле. Он тянулся к людям, к их теплу и нормальности. Но Птица... Птица замер. Звук соприкосновения металла о камень прекратился. Его золотые глаза хищно сузились, наблюдая за тем, как Юля весело треплет Сергея по плечу, а Игорь хлопает Диму по спине, обсуждая новое дело.

Внутри Птицы закипало нечто странное. Это не была привычная жажда разрушения или желание сжечь город. Это было колючее, холодное чувство ненужности. Он был здесь, в этой комнате, такой же реальный, как и они, но все общались с «хорошим» Серёжей или друг с другом. Игорь вообще старался лишний раз не смотреть на Птицу, словно тот был опасной деталью интерьера, которую лучше не трогать.

— Эй, Гром, — внезапно подал голос Птица, и его голос прозвучал как хруст битого стекла. — Твоя подружка слишком много болтает. У меня от неё мигрень.

Юля замолчала и обернулась, ничуть не испугавшись. Она знала, что Птица под присмотром Игоря не посмеет напасть, но его тон всегда заставлял кожу покрываться мурашками. Игорь же только вздохнул, не отрываясь от поедания шавермы.

— Не нравится — иди в другую комнату, — бросил майор. — Мы здесь отдыхаем.

Птица сжал рукоять ножа так, что побелели костяшки. Его игнорировали. Его, великого архитектора и карателя, отодвигали на задний план ради обычных посиделок. В голове созрел план. Если они не хотят замечать его присутствие по-хорошему, он заставит их смотреть только на него. Но не через страх... а через что-то другое, чего он сам от себя не ожидал.

Птица медленно поднялся со своего места. Его движения были текучими, почти кошачьими, лишёнными той неловкости, которая иногда проскальзывала у Сергея. Он отложил нож и, не сводя золотых глаз с Юли, направился к столу. Дима Дубин инстинктивно отодвинулся, едва не опрокинув свой чай.

— Помочь тебе, Пчёлкина? — голос Птицы прозвучал вкрадчиво, с той самой хрипотцой, от которой у обычных людей перехватывало дыхание. — Ты так суетишься, будто боишься, что еда убежит. Дай-ка сюда.

Он бесцеремонно выхватил из её рук стопку тарелок. Его пальцы на мгновение коснулись её ладони — холодные, как мрамор. Юля замерла, глядя прямо в его сияющие радужки. Она была смелой журналисткой, видела многое, но Птица всегда вызывал у неё первобытный трепет. Он не просто стоял рядом — он вторгался в её личное пространство, нависая сверху и заставляя чувствовать себя добычей.

— Я сама справлюсь, — твёрдо ответила Юля, пытаясь забрать тарелки назад. Но Птица лишь усмехнулся, обнажая зубы в подобии улыбки.

— О, нет-нет. Гости должны отдыхать. А я... я ведь тоже часть этого гостеприимного дома, верно, Игорь? — он бросил быстрый, колючий взгляд на Грома. — Разве я не заслужил похвалы за своё рвение?

Он начал расставлять посуду, но делал это вызывающе медленно, каждый раз оказываясь слишком близко к Юле. То его плечо задевало её, то он наклонялся прямо к её уху, чтобы поставить стакан, обдавая её ледяным дыханием. Сергей, сидевший на диване, побледнел. Он видел, что его «тёмная половина» играет в опасную игру.

— Птица, сядь на место, — глухо произнёс Игорь, отставляя шаверму. В его голосе зазвучали те самые нотки, которые обычно предшествовали задержанию. — Ты пугаешь людей. Прекрати паясничать.

— Пугаю? — Птица резко обернулся, прижимая последнюю тарелку к груди, словно щит. — Я просто хочу быть полезным. Почему Сергею можно улыбаться и получать комплименты, а мне — только приказы «сидеть» и «молчать»? Мы ведь теперь разные люди, Гром. У меня тоже есть... потребности.

Он сделал шаг к Игорю, и в комнате воцарилась тяжёлая тишина. Золотые глаза горели вызовом. Птица жаждал, чтобы его заметили, чтобы его признали не как проблему, а как личность, пусть и пугающую. В этот момент Дима, пытаясь разрядить обстановку, неловко кашлянул.

— Э-э, Птица, может, ты... расскажешь нам, что ты думаешь о системе безопасности в новом банке? Ты же в этом мастер, — предложил Дубин, надеясь переключить внимание агрессора.

Птица замер, переводя взгляд с Игоря на Диму. Его губы дрогнули. Это было признание его талантов, но было ли этого достаточно?

Птица даже не повернул головы в сторону Димы. Предложение обсудить банки было для него оскорбительно мелким — как будто хищнику предложили поиграть с плюшевой мышью. Его золотые глаза, не мигая, впились в лицо Игоря Грома. Он сделал ещё один шаг, сокращая дистанцию до минимума, так что кончик его острого носа почти касался переносицы майора.

— Банки? Серьёзно, лейтенант? — выплюнул Птица, не разрывая зрительного контакта с Игорем. — Оставь эти кости собакам. Я говорю с хозяином этого... склепа.

Игорь медленно поднялся со стула. Он был выше и шире в плечах, но Птица излучал такую концентрированную энергию, что казался огромным. Воздух в комнате будто наэлектризовался. Сергей на диване сжался в комок, закрыв лицо руками — он слишком хорошо знал этот тон.

— Послушай меня, — голос Грома был низким и опасным. — Ты здесь живёшь только потому, что Серёжа за тебя просил. И потому, что я не могу выкинуть человека с твоим... багажом на улицу. Но не зарывайся.

— «Человека»? — Птица расхохотался, и этот смех был лишён всякого веселья. — Ты впервые назвал меня человеком, Гром! Какое достижение! Но почему тогда ты обращаешься со мной как с дефектным оборудованием? Юля принесла четыре порции еды, но ты даже не предложил мне сесть за стол. Ты смотришь на Серёжу с жалостью, на друзей с любовью, а на меня — как на пятно грязи на своём ботинке.

Он резко развернулся к Юле, которая всё ещё стояла рядом, и указал на неё длинным бледным пальцем.

— Она пришла сюда, смеётся, трогает его, — он кивнул на Сергея. — А я? Я тоже здесь. Я чувствую запахи, я слышу ваши глупые шутки, я хочу... я имею право на это чёртово внимание! Или ты думаешь, что если у меня глаза другого цвета, то я перестал быть личностью?

Юля сделала глубокий вдох и, вопреки ожиданиям, не отступила. Она увидела в золотых глазах не только ярость, но и глубокую, тщательно скрываемую обиду брошенного ребёнка, который умеет только кусаться, чтобы его заметили.

— Игорь, — тихо сказала она, кладя руку на плечо Грома. — Он прав. Мы ведём себя так, будто его нет.

Гром нахмурился, переводя взгляд с Юли на Птицу. В его голове боролись профессиональный инстинкт охотника и простое человеческое сострадание, которое он так старательно прятал под кепкой.

— И чего ты хочешь? — буркнул Игорь. — Чтобы я тебе дифирамбы пел? Или чтобы мы в настолки сели играть всем скопом?

Птица замер. Его губы искривились, он явно не ожидал, что его тирада сработает. На мгновение в его взгляде промелькнуло замешательство.

В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как тикают старые часы на стене. Птица медленно выпрямился, его золотые глаза хищно блеснули в полумраке прихожей. Он обвёл взглядом присутствующих, задерживаясь на каждом чуть дольше необходимого.

— Я хочу выйти, — отчеканил он, и в его голосе не было привычного безумия, только холодная решимость. — Вы все собирались идти гулять. Я пойду с вами. Я докажу тебе, Гром, что я не бешеное животное, которое нужно держать на цепи в этой конуре. Я могу контролировать себя лучше, чем любой из вас.

Игорь нахмурился, его рука непроизвольно сжалась в кулак. Выпустить Птицу на улицы ночного Питера казалось ему верхом безумия. Слишком свежи были воспоминания о пожарах и масках чумного доктора. Но Юля, стоявшая рядом, мягко коснулась его предплечья.

— Игорь, может, это шанс? — прошептала она. — Мы всё равно будем рядом. Дима, Серёжа, ты и я. Четверо против одного, если что-то пойдёт не так.

Сергей Разумовский поднял голову, в его голубых глазах читался страх, смешанный с надеждой. Он знал Птицу как никто другой. Он понимал, что если сейчас отказать, тот сорвётся окончательно.

— Хорошо, — наконец выдохнул Гром, надевая свою неизменную кепку. — Но одно лишнее движение, один косой взгляд в сторону прохожих — и ты вернёшься сюда в наручниках. Понял меня?

Птица лишь тонко улыбнулся, накидывая на плечи дорогое пальто, которое смотрелось на нём как королевская мантия. Они вышли на прохладный воздух Петербурга. Город дышал сыростью и огнями. Птица шёл чуть впереди, его походка была уверенной, почти торжественной. Он впитывал в себя каждый звук: шум Невы, далёкий гул машин, шелест ветра.

Прохожие оборачивались. Два абсолютно одинаковых лица, но один — воплощение кротости, а другой — опасной грации. Птица ловил на себе взгляды и, к удивлению Игоря, не скалился в ответ. Он вёл себя вызывающе спокойно, даже галантно придержал дверь перед Юлей, когда они проходили через арку.

— Смотри, Гром, — бросил он через плечо, когда они вышли к набережной. — Мир не рухнул. Люди не кричат в ужасе. Может, монстр здесь вовсе не я, а твоё предубеждение?

Но в этот момент из тени переулка вышла группа подвыпивших молодых людей. Один из них, завидев яркие волосы близнецов, громко хохотнул и что-то выкрикнул вслед. Птица замер. Его плечи напряглись, а пальцы в карманах пальто судорожно сжались.

Птица медленно остановился. Группа хулиганов, раззадоренная тишиной компании, подошла ближе. Один из них, самый рослый, осклабился, глядя на одинаковые лица Сергея и Птицы.

— Эй, рыжие! Вы что, из цирка сбежали? Или один из вас — отражение в луже? — гоготнул он, сокращая расстояние. Игорь уже сделал шаг вперёд, готовый вмешаться, но Птица выставил руку, останавливая майора. Его движения были пугающе спокойными.

Птица повернулся к задире. В свете тусклого фонаря его золотые глаза вспыхнули нечеловеческим, металлическим блеском. Он наклонил голову набок, точь-в-точь как ворон, разглядывающий любопытное насекомое. На его губах заиграла тонкая, почти нежная улыбка, от которой у Димы Дубина по спине пробежал холод.

— Знаешь, — вкрадчиво начал Птица, и его голос зазвучал низко, с вибрирующей угрозой, — я как раз размышлял о симметрии. О том, как легко нарушить гармонию человеческого лица... Например, если вынуть один глаз и заменить его на пуговицу. Или вырезать улыбку пошире, чтобы ты всегда казался таким же весёлым, как сейчас.

Он сделал резкий, молниеносный шаг к вожаку, оказываясь вплотную к его лицу. Воздух вокруг них будто похолодал на десять градусов.

— У тебя очень удобная шея, — прошептал Птица так, что услышали все. — Знаешь, сколько секунд нужно, чтобы пережать сонную артерию? Меньше, чем тебе понадобится, чтобы договорить свою следующую шутку. Хочешь проверить мою теорию? Я сегодня в очень... исследовательском настроении.

Хулиган побледнел. Его самоуверенность испарилась в тот же миг, когда он заглянул в эти немигающие золотые бездны. Он увидел там не просто сумасшедшего, а нечто древнее, злое и абсолютно лишённое жалости. Его друзья попятились, спотыкаясь о неровности мостовой.

— П-псих... Пошли отсюда, пацаны! — выдохнул вожак, и вся компания бросилась наутёк, скрываясь в лабиринте питерских подворотен быстрее, чем Гром успел бы достать удостоверение.

Птица выпрямился, поправил воротник пальто и обернулся к Игорю. В его глазах всё ещё плясали искры торжества, но он выглядел абсолютно контролирующим себя.

— Видишь, Гром? Никакой крови. Никаких пожаров. Только сила убеждения, — он бросил взгляд на Юлю, ожидая её реакции. — Ну что, продолжим нашу идиллическую прогулку?

Тишина, последовавшая за бегством хулиганов, была нарушена не ворчанием Игоря, а звонким смехом Юли. Она подошла к Птице почти вплотную, и тот инстинктивно напрягся, ожидая колкости или страха. Но Юля лишь покачала головой, глядя на него с искренним одобрением.

— А ты молодец, — сказала она, и в её голосе не было ни капли фальши. — Честно, я думала, сейчас полетят зубы и клочья одежды. Но ты справился... изящно. Напугать их до икоты одними словами — это талант. Спасибо, что не превратил нашу прогулку в протокол задержания.

Птица замер. Его золотые глаза, только что метавшие молнии, расширились. Он привык, что его боятся, ненавидят, презирают или в лучшем случае терпят как неизбежное зло. Но похвала? От неё, этой бесстрашной девчонки, которая всегда была на стороне «правильного» Грома?

На бледных, почти мраморных щеках Птицы проступил едва заметный розовый оттенок. Он резко отвернулся к реке, делая вид, что его страшно заинтересовал проплывающий вдали буксир. Его пальцы судорожно вцепились в гранитный парапет набережной.

— Глупости, — буркнул он, и его голос потерял свою привычную стальную уверенность. — Я просто не хотел пачкать пальто их дешёвым пивом. И вообще... у меня не было настроения заполнять бумаги в твоём отделении, Гром.

Игорь хмыкнул, обмениваясь многозначительным взглядом с Димой. Дубин улыбался во весь рот, поправляя очки. Даже Сергей, который всё это время стоял чуть поодаль, подошёл ближе и осторожно коснулся плеча своей второй половины.

— Ты правда был крут, — тихо добавил Сергей. — Я бы так не смог. Я бы просто... убежал.

Птица дёрнул плечом, сбрасывая руку Сергея, но сделал это без обычной злобы. Он чувствовал себя крайне неуютно. Это внимание было не тем, которого он добивался криками и угрозами. Оно было мягким, обволакивающим и пугающе приятным. Внутри него что-то дрогнуло, какая-то старая, заржавевшая шестерёнка провернулась с тихим скрипом.

— Хватит на меня пялиться, — огрызнулся он, хотя в его золотых глазах больше не было прежнего холода. — Мы идём дальше или будем стоять здесь, пока у Грома кепка не промокнет от тумана?

Юля легонько подтолкнула его локтем, и Птица, к собственному ужасу, не отпрянул. Вечер в Петербурге продолжался, и тени на набережной уже не казались такими уж мрачными.