Ванька-Проныра и Свиток Равновесия

Долго ли, коротко ли шёл Ванька, а клубочек мой катился впереди, попыхивая искорками. Привёл он сорванца к подножию Огненной горы. Воздух тут был густой, пах палёной чешуёй и жареными семечками. На самой вершине, раскинув крылья, как огромные лопухи, грелся на солнышке Змей Горыныч.

Ванька притаился за валуном. Глядит — а Горыныч-то не просто спит. Левая голова храпит так, что камни осыпаются, средняя — мух ловит, а правая — тихонько под нос себе мотивчик напевает, да всё в ноты не попадает. Грустная такая песня, про то, как трудно быть трёхголовым, когда одна голова хочет спать, другая — обедать, а третья — стихи писать.

— Эй, дядя Змей! — крикнул Ванька, выходя из-за камня. — Бог в помощь! Что ж вы так фальшивите на припеве? У нас в Забылинском даже коровы складнее мычат!

Горыныч вздрогнул всеми тремя головами сразу. Средняя голова уставилась на Ваньку жёлтым глазом:
— Это кто тут такой смелый? Завтрак сам пришёл, да ещё и с критикой?

— Я не завтрак, я — эксперт по хорошему настроению! — Ванька подбоченился. — Слышал я, у вас часть свитка древнего имеется. Отдайте по-хорошему, а я вам за это покажу, как чечётку на хвосте плясать, чтоб вся округа залюбовалась.

Правая голова, та, что пела, заинтересовалась:
— Свиток-то есть, Кощей велел беречь пуще глаза. Говорит, в нём сила, что мир в уныние вгонит. А нам уныние — самое то, лежишь себе, горюешь... Но если ты, малец, нас развеселишь, так и быть — подумаем. Только условие: если не рассмешишь — станешь у нас кочегаром, будешь нам пятки углями греть до скончания века!

Ванька не испугался. Достал он из кармана ту самую корочку от волшебного пирога, что у бабы Нюры стянул. Пирог-то был не простой, а «болтливый».
— Смотрите, — говорит Ванька, — сейчас мой обед вам сказку расскажет!

Положил он корочку на камень, а та как запричитает голосом бабы Нюры: «Ох, Ванька, негодник, опять сметану из погреба вылакал! Вот вернусь — ухватом по спине пройдусь!» Горыныч от неожиданности всеми шестью глазами захлопал. А Ванька давай в ладоши хлопать да припевки обидные про Кощея выкрикивать. Головы Змея сначала переглядывались, а потом как заухают, как захохочут! Из ноздрей пламя пышет, из глаз слёзы градом — гора затряслась!

— Ой, не могу! — стонала средняя голова. — «Ухватом по спине»! Надо Кощею так сказать, когда он в следующий раз ворчать будет!

Отсмеявшись, Горыныч подобрел. Левая голова сладко зевнула и выплюнула из пасти старый, пожелтевший кусок пергамента, обмотанный золотой нитью.
— Забирай, Проныра. Всё равно от него только изжога. Но помни: вторая часть у Кикиморы в Гнилом болоте. Она дама капризная, её смехом не возьмёшь, там смекалка нужна покрепче твоей шапки.

Ванька схватил свиток, поклонился дракону и уже хотел было бежать, как вдруг земля под ногами почернела. Тень огромная, холодная накрыла гору, хотя туч в небе не было. Это Кощей почувствовал, что печать тронули...

Свернул Ванька с каменистой тропы в самую чащу, где сосны верхушками небо подпирают. Клубочек мой запрыгал по корням, будто белка, и вывел парня к огромному пню, обросшему изумрудным мхом. На пне том сидел дед Фома — Леший местный. Борода у него до самой земли, из неё шишки торчат, а в волосах птичье гнездо пристроилось.

— А-а, Проныра! — проскрипел Леший, не открывая глаз. — Опять за моим мёдом пришёл? Или за грибами заповедными? Не дам! У меня нынче настроение туманное, дождливое.

— Да какой там мёд, дедушка Фома! — Ванька присел на корточки. — Беда в мире. Кощей проснулся, магия сохнет, как трава в засуху. Мне бы к Кикиморе в Гнилое болото попасть, вторую часть свитка забрать. Подскажи, как её, вредную, вокруг пальца обвести?

Леший приоткрыл один глаз, зелёный, как молодая листва.
— Кикимора-то? Она девка неплохая, да только скука её съела. Сидит в тине, лягушек считает. Просто так свиток не отдаст — заставит тебя в «молчанку» играть или в трясине танцевать. Но есть у неё одна слабость... — Фома хитро прищурился. — Любит она блестящее, да не золото, а то, что свет небесный ловит.

Ванька почесал затылок. Где ж в лесу такое взять? А Леший тем временем достал из-за пазухи доску, вырезанную из цельного куска дуба, и мешочек с желудями.
— Давай так, малец. Обыграешь меня в лесные шашки — дам тебе совет бесценный и оберег от болотной хвори. А проиграешь — останешься у меня на три года тропинки подметать да ежам иголки чистить.

Делать нечего, согласился Ванька. Играли они долго. Леший хитрил: то корень из-под земли вылезет и шашку Ванькину передвинет, то белка сверху орехом кинет, чтоб с толку сбить. Но Ванька-то не зря Пронырой звался! Он заметил, что Леший каждый раз, как волнуется, начинает бороду на палец наматывать. Дождался Ванька момента, когда дед Фома засмотрелся на пролетавшую мимо жар-птицу, да и сделал «дамку» из обычного жёлудя.

— Твоя взяла! — расхохотался Леший, да так громко, что филины проснулись. — Ну, слушай. Кикимора больше всего на свете боится... собственного отражения, когда оно красивым кажется. Набери в ладонь росы с утреннего папоротника, брызни ей в глаза — она на миг ослепнет от красоты, тут ты свиток и хватай. А чтоб болото тебя не затянуло, держи вот эти лапти-скороходы из лыка заговорённого. Они по воде, как по паркету, бегают.

Ванька поблагодарил лесного хозяина, обулся в лапти и почувствовал, как ноги сами в пляс просятся. Но стоило ему сделать шаг в сторону Гнилого болота, как из чащи донёсся жуткий вой, от которого кровь в жилах застыла. Это слуги Кощея — волки-оборотни — вышли на след...

Прибежал Ванька в лаптях-скороходах к самому Гнилому болоту. Туман там стоял такой, что собственного носа не видать, а из камышей то и дело чьё-то чавканье слышалось. Но стоило Ваньке выйти на поляну, где кувшинки цвели размером с добрый таз, как увидел он её.

Сидела на коряге девица — кожа бледная, как лунный свет, волосы зелёные, длинные, тиной переплетённые. А глаза... глаза у неё были не болотные, а пронзительно-голубые, как небо в погожий полдень. Только в самой глубине зрачков застыла тоска зелёная, тяжёлая, будто камнем на дно тянула. Это и была Любава, болотная хозяйка.

— Зачем пришёл, Проныра? — голос её прозвучал, как шелест сухого камыша. — Свиток забрать хочешь? Так бери, мне он радости не приносит, только холод от него по всему болоту ползёт. Кощей обещал, что я стану королевой туманов, а я только и знаю, что лягушек по именам окликать.

Ванька посмотрел на неё, и так ему жалко стало красавицу, что про свиток он на миг и позабыл. Достал он из-за спины гусли звонкие, что у Лешего в сенях приметил да «одолжил» на время.
— Не за свитком я первым делом пришёл, Любава. Посмотри, какая штука! Это гусли. Если по струнам правильно ударить, то и болото твоё зацветёт, и тоска из глаз уйдёт.

Сел он рядом, не побоявшись тины, и положил гусли ей на колени. Руки у Любавы были холодные, дрожащие. Ванька накрыл её ладони своими теплыми руками и начал показывать, как перебирать струны.
— Смотри, — шептал он, — эта струна поёт как ручей, эта — как ветер в соснах, а эта — как сердце, когда оно весну чует.

Сначала гусли только стонали да фальшивили, но Ванька не сдавался. Он рассказывал ей смешные истории про Забылинское, про то, как Кузька-домовой в муке извалялся и за привидение себя выдавал. Любава впервые за сто лет улыбнулась, и в тот же миг голубизна в её глазах вспыхнула ярче солнца.
Музыка полилась над болотом — чистая, звонкая. Лягушки замерли, туман начал рассеиваться, а из трясины вдруг стали подниматься белые лилии, раскрываясь под звуки гуслей.

— Ванька... — прошептала Любава, и голос её стал нежным, как звон колокольчика. — Ты мне целый мир открыл. Забирай свиток, он в корнях старой ивы спрятан. Но берегись: Кощей уже выслал за тобой своих теней. Они не знают жалости, и музыка их не остановит.

Ванька прижал к себе вторую часть свитка, но уходить ему совсем не хотелось. Любава смотрела на него с такой надеждой, что сердце парня сжалось. В этот момент из леса вырвались чёрные тени, холодные и острые, как ледяные иглы...

Тени Кощеевы уже коснулись края болота, замораживая кувшинки на лету, когда Ванька крепко сжал холодную ладонь Любавы.
— Бежим! — крикнул он. — Лапти-скороходы, не подведите!

Любава указала на старый, трухлявый пень, заросший бледными поганками. Под ним открылся зев узкого лаза, пахнущий сыростью и древностью. Едва они нырнули внутрь, как вход завалило ледяными глыбами — тени опоздали всего на миг. В темноте подземелья только мой волшебный клубочек светился мягким золотом, указывая путь.

— Этот ход прорыли ещё первые строители замка, — шептала Любава, её голос эхом отдавался от низких сводов. — Он ведёт прямо в Тронный зал, под самые ноги Кощею. Но путь преграждают три заставы: Каменный Сон, Зеркало Правды и Дверь Без Ключа.

Шли они долго, пока не упёрлись в первую преграду. Огромный каменный великан преграждал путь, голова его упиралась в потолок, а из ноздрей вылетал сонный пар. Стоило Ваньке сделать шаг, как веки его отяжелели, а мысли запутались, будто в паутине.
— Не спи, Ванька! — Любава ударила по струнам гуслей. Звонкий аккорд прорезал тишину, и великан, вздрогнув, рассыпался в пыль. Музыка жизни оказалась сильнее каменного сна.

Вторая застава — Зеркало Правды — заставила их остановиться. В огромном стекле Ванька увидел себя не героем, а маленьким воришкой, что таскает пироги у старушек. А Любава увидела себя злой ведьмой, топящей путников.
— Это ложь! — выкрикнул Ванька, глядя прямо в голубые глаза Любавы. — Ты прекрасна, и сердце у тебя чистое!
Зеркало треснуло от искренности его слов, и осколки превратились в сверкающих бабочек.

Наконец, они подошли к тяжёлой кованой двери. Ни замочной скважины, ни ручки — только надпись: «Откройся тому, кто готов отдать самое дорогое». Ванька замер. У него был только свиток и гусли. Но тут он понял: дверь ждёт не вещей. Он посмотрел на Любаву и понял, что готов остаться здесь навсегда, лишь бы она была свободна от проклятия Кощея.

Дверь со скрипом отворилась. Перед ними предстал огромный зал, высеченный из чёрного льда. На высоком троне, тонкий и бледный, как сухая ветка, сидел Кощей Бессмертный. В руках он держал третью, последнюю часть свитка, и от неё исходил мертвенно-бледный свет.
— Пришли-таки... — прошелестел Кощей, и иней покрыл одежду Ваньки. — Проныра и Болотница. Думаете, пара песенок и лапти спасут мир от вечного покоя?

Кощей приподнялся на троне, и кости его хрустнули, как сухие ветки под снегом. Он замахнулся костлявой рукой, собираясь превратить незваных гостей в ледяные статуи, но Ванька не дрогнул. Он прижал гусли к груди, а Любава положила свои тонкие пальцы поверх его ладоней.

— Начинай, Любавушка! — шепнул Ванька.

Первый аккорд ударил по тишине зала, как весенний гром. Звук был таким чистым и мощным, что иней на стенах пошёл трещинами. Любава запела — не про болото и тоску, а про то, как рождается первый подснежник, как пахнет парное молоко и как шумит золотая рожь под тёплым ветром. Ванька подхватил, вкладывая в каждое слово воспоминания о родном селе Забылинском, о добрых шутках и весёлых ярмарках.

Кощей замер. Его рука, занесённая для удара, задрожала. Из его пустых глазниц вдруг брызнул не холодный свет, а странное, забытое сияние. Музыка окутывала его, проникая сквозь чёрные доспехи прямо туда, где когда-то билось человеческое сердце. По залу поползли зелёные ростки, пробивая вековой лёд. Цветы иван-чая и медуницы распускались прямо на ступенях трона.

— Замолчите! — прохрипел Кощей, но голос его уже не пугал. — Я забыл... я забыл, как пахнет лето!

Он схватился за грудь, и в этот миг третья часть свитка, что он сжимал в руке, вспыхнула золотом. Она сама вырвалась из его пальцев и полетела к Ваньке. Две другие части, спрятанные у парня за пазухой, соединились с ней в воздухе. Свиток Равновесия восстановился, и ослепительная волна тепла прокатилась по всему Тридевятому царству.

Кощей медленно опустился обратно на трон. Его облик начал меняться: доспехи осыпались ржавчиной, а сам он стал похож на обычного, очень старого и очень усталого дедушку.
— Идите... — выдохнул он. — Забирайте свою магию. Я просто хочу поспать... и чтобы мне приснилось солнце.

Ванька и Любава, держась за руки, вышли из замка, который на глазах превращался из ледяной крепости в обычную серую скалу. На пороге их ждал мой волшебный клубочек, сияющий ярче прежнего. Мир вокруг преобразился: леса зашумели с новой силой, а в небе над Забылинским раскинулась двойная радуга.