Зимнее пламя опричнины

Зима в этом году выдалась лютая, злая. Снег скрипел под сапогами, точно кости врагов моих, а ветер выл в трубах Александровской слободы, предвещая долгую дорогу. Я стоял у окна, кутаясь в тяжёлую соболью шубу, и наблюдал, как во дворе суетятся опричники, готовя коней к выезду. Но взор мой искал лишь одного — моего Федьку, моё ясное солнышко, что светило мне даже в самые тёмные ночи моей души.

И вот он явился. Вышел на крыльцо, потягиваясь, словно кот, разнежившийся у печи. На плечах — тулупчик куцый, лёгкий, едва ли не девичий, а голова и вовсе непокрыта. Чёрные кудри рассыпались по плечам, иней уже начал оседать на них серебром. Сердце моё сжалось не то от гнева, не то от страха за него. Ох, Федька, соколик мой безрассудный! Неужто думаешь, что молодость твоя мороз испугает?

— Басманов! — крикнул я, да так, что во дворе псы примолкли. — А ну, поди сюда, бесстыдник!

Он вскинул голову, улыбнулся своей дерзкой, манящей улыбкой и неспешно направился к моим покоям. Войдя, он принёс с собой запах мороза и свежести.
— Чего кличешь, государь? — голос его звучал легко, без тени почтения, которое хранили другие. — Кони застоялись, пора в путь.

Я подошёл к нему вплотную, чувствуя, как от его тонкого тулупа веет холодом. Схватил за плечи, встряхнул легонько.
— Ты в чём на мороз собрался, безумец? Тулуп этот — одно название, ветром насквозь прошьёт. А шапка где? Мозги последние отморозить решил, чтоб я потом с ледяной статуей разговаривал?

Федор фыркнул, пытаясь отстраниться:
— Да брось, Иван Васильевич! Жарко мне, кровь кипит. Пока до Москвы доскачем, сто раз вспотею. Не девка я, чтоб в мехах тонуть.

— Молчать! — я хлопнул в ладоши, призывая слуг. — Неси шубу лисью, самую плотную, и шапку соболью, что вчера из казны достали. Переодевайся, Федька. Это не просьба моя, а воля царская.

Когда слуги принесли тяжёлое одеяние, Басманов посмотрел на него с таким ужасом, будто я ему вериги надеть предлагал.
— Помилуй, царь-батюшка! — воскликнул он, когда я лично начал застёгивать на нём пуговицы, чувствуя под пальцами его живое тепло. — Да как я в этом на коня запрыгну? Я же как куль с мукой буду! А саблей взмахнуть? Рука же не поднимется, в меху завязнет. Ты меня воином хочешь видеть или чучелом нарядным?

Я нахлобучил ему на голову тяжёлую шапку, закрывая его прекрасные уши от злого ветра.
— Запрыгнешь, — отрезал я, любуясь тем, как мех обрамляет его лицо. — Силы у тебя в избытке. А если саблей не взмахнёшь — так я рядом буду, прикрою. Живым ты мне нужен, Федя. Тёплым. А не хладным трупом в сугробе.

Он надул губы, совсем как ребёнок, но спорить более не посмел. Лишь глаза его сверкали из-под собольего меха обещанием скорой мести за это «унижение».

Федор подошёл к большому зеркалу в серебряном окладе и замер, едва сдерживая стон досады. Из глубины тусклого стекла на него глядел не лихой опричник, не «царёво око», а какой-то неповоротливый медвежонок. Тяжёлая соболья шапка нахлобучена до самых бровей, закрывая и лоб, и уши. А главное — не видать за густым мехом его любимых серёг, что позвякивали так задорно при каждом движении головы.

— Ну и чудо-юдо... — прошептал он, поправляя воротник лисьей шубы, который лез в самое лицо. — Как есть баба на возу. Ни стати, ни удали.

Я стоял позади, прислонившись к дверному косяку, и видел каждое движение его души, отражённое в зеркале. Видел, как он косится на окно, как прикидывает, где именно, за каким поворотом дороги, он сбросит с себя эту «заботу» и подставит грудь ледяному ветру. Думает, соколик, что я вперёд ускачу, а он в хвосте поезда опричного волю почует.

— И не думай даже, Федька, — произнёс я негромко, и он вздрогнул, пойманный на месте преступления. — Я тебя от себя ни на шаг не отпущу. Поедешь по правую руку от моего коня. Буду лично следить, чтобы ни одна завязка на шапке твоей не развязалась, ни одна пуговица на шубе не расстегнулась.

Басманов обернулся, в глазах его вспыхнул мятежный огонь.
— Да что ж я, узник твой, Иван Васильевич? Али дитя малое? Опричники смеяться будут! Скажут — Басманов-то наш совсем изнежился, от холода под царское крыло спрятался.

Я подошёл ближе, так что наши дыхания смешались в морозном воздухе палаты. Протянул руку и поправил мех на его плече, нарочно затягивая узел покрепче.
— Пусть смеются, — прошептал я ему в самые губы. — Смех их быстро стихнет, когда они мой гнев увидят. А ты мне нужен живой. И если я увижу, что ты хоть на миг шапку сбросил — пеняй на себя. Запру в тереме, будешь до весны в одних рубахах ходить, раз тебе так жарко.

Федор прикусил губу. Он знал — я не шучу. Но натура его буйная, неспокойная, всё равно искала лазейку. Он понимал, что под моим взором не больно-то разгуляешься, а ехать в этом «коконе» несколько часов — для него истинная пытка.

— Ладно, государь, — буркнул он, нарочно громко топая сапогами по половицам. — Твоя воля. Но если я с коня свалюсь, потому что руки в рукавах застряли — сам меня поднимать будешь!

— Буду, — улыбнулся я, чувствуя странную нежность. — И подниму, и обогрею. Пошли, кони заждались.

Выехали за ворота Слободы широким аллюром. Снежная пыль взвилась из-под копыт, ослепляя, забиваясь в складки одежды. Я пустил своего вороного вскачь, но глаз с Федьки не сводил. Он ехал по правую руку, как я и велел, но сидел в седле как-то боком, всё ерзал, плечами подёргивал. Видно было, как тяжёл ему мой дар, как давит на него лисья шуба.

Лес обступил нас стеной, ветви, отягощённые снегом, так и норовили хлестнуть по лицу. Федор, выждав момент, когда дорога сузилась и я вынужден был чуть приотстать, пришпорил коня. Он думал, что в этой снежной кутерьме я не замечу, как его рука потянулась к горлу. Я видел, как его пальцы в расшитой рукавице судорожно вцепились в верхнюю пуговицу, как он рванул ворот, жадно подставляя шею ледяному дыханию зимы.

— Куда! — рявкнул я, прибавляя ходу. — А ну, застегнись, окаянный!

Федор вздрогнул, едва не выронив поводья. Он обернулся, и лицо его, раскрасневшееся от быстрой езды и злости, было прекраснее любого заката.
— Иван Васильевич, побойся Бога! — прокричал он сквозь свист ветра. — Душно мне! Словно в бане парюсь, а не по лесу скачу. Дай хоть вздохнуть вольно!

Он нарочно потянул завязки шапки, и та съехала ему на затылок, открывая упрямый лоб. Ветер тут же подхватил его чёрные пряди, закружил их, смешивая со снегом. Федор засмеялся — дерзко, вызывающе, чувствуя мимолётную победу. Он пригнулся к луке седла, пытаясь уйти от моего гнева, и сабля его, та самая, которой он так боялся не взмахнуть, звучно ударила по стремени.

— Стой! — я перерезал ему путь, заставляя коней сшибиться боками. — Стой, тебе говорят!

Мы замерли посреди узкой тропы. Пар шёл от лошадей, пар шёл от нас. Я схватил его коня под уздцы и притянул Федора к себе так близко, что видел иней на его ресницах.
— Ты со мной в кошки-мышки вздумал играть? — голос мой дрожал от сдерживаемой ярости и любви. — Я тебе слово молвил, а ты его в снег растоптал? Застегивайся. Сам застегивай, или я тебя сейчас из седла вытяну и прямо здесь, в сугробе, проучу, чтоб неповадно было царю перечить.

Он смотрел на меня снизу вверх, тяжело дыша. В глазах его металось пламя — то ли обида, то ли азарт. Он медленно, нарочито медленно, глядя мне прямо в очи, вернул шапку на место и затянул шнурки так туго, что едва не прикусил язык.

— Твоя взяла, государь, — процедил он сквозь зубы. — Но помни: перегретый клинок быстрее ломается.

Тропа сузилась настолько, что ехать вдвоём стало невмоготу. Ветви елей, отяжелевшие от снега, смыкались над головой, образуя мрачный свод. Я вынужден был пустить коня вперёд, чувствуя спиной, как Федор приотстал. В тишине леса слышался лишь хруст наста да тяжёлое дыхание коней. Я то и дело оборачивался, но в синих сумерках видел лишь смутный силуэт и блеск его глаз.

— Не отставай, Федька! — кричал я, но голос мой тонул в мягком снегу. Он отзывался коротким, весёлым возгласом, но я чуял — что-то не так. Воздух вокруг него будто стал холоднее, а движения — свободнее.

Когда впереди наконец замерцали огни постоялого двора, я первым ворвался во двор, резко осадив коня. Спрыгнул на землю, чувствуя, как затекли ноги, и обернулся к нему. Басманов въехал следом, спрыгнул легко, словно птица, и тут же принялся отряхивать снег с подола. Вид у него был самый невинный, шапка сидела ровно, и шуба была застёгнута на все пуговицы.

Но меня-то не проведёшь! Я подошёл к нему вплотную, пока слуги забирали лошадей.
— Ну-ка, повернись к свету, — велел я, беря его за подбородок.
Лицо его пылало не от жара, а от настоящего, злого мороза. Нос покраснел, а кожа на скулах стала ледяной. Я скользнул взглядом по его груди и усмехнулся: пуговицы на лисьей шубе были застёгнуты впопыхах, одна петля пропущена, отчего подол перекосило.

— Ишь, какой умелец, — прошептал я, чувствуя, как во мне закипает гнев вперемешку с желанием его обогреть. — Думал, в темноте не увижу, как ты на скаку раздевался? Ты же ледяной весь, дурень! Руки небось и поводьев не чувствуют.

Федор попытался отшутиться, поправляя воротник:
— Да что ты, государь, просто ветер сильный был, распахнуло малость... Я ж сразу и поправил, как заметил.

Я схватил его за руку — пальцы его были как сосульки.
— Врёшь и не краснеешь, потому что замёрз до синевы! — я потянул его к крыльцу, почти волоча за собой. — Сейчас в горницу, к печи. И не дай Бог тебе хоть чихнуть завтра. Я тебя сам лечить буду, и поверь, Федя, лекарство моё тебе не понравится.

Он шёл за мной, спотыкаясь о высокие сугробы, и я слышал, как он тихонько ворчит себе под нос, но руку свою из моей не вырывал. В этом его упрямстве была вся его суть — дразнить смерть и меня, пока я не прижму его к сердцу, спасая от него самого.

Мы шли следом, стараясь не выбиваться из следа государева коня. Снег летел в хари, ветер завывал, но опричнику не привыкать к лишениям. Только вот впереди нас ехало «солнышко» наше — Федька Басманов. И забава эта была почище любого медвежьего гона.

— Гляди-ка, Васька, — толкнул меня в бок локтем Григорий, кивая вперёд. — Опять за своё взялся. Царь-то вперёд ушёл, дорогу торит, а этот соколик уже пуговицы рвёт.

Я прищурился. И верно: Федор, оглянувшись воровато на широкую спину Ивана Васильевича, одним махом скинул рукавицы и принялся расхристывать лисью шубу. Шапку соболью, что государь ему чуть ли не на нос натянул, он сдвинул на затылок, подставляя кудри метели. Мы переглянулись. Смех разбирал, да страшно — за такие смешки царь мог и на кол посадить. Все знали, как Иван над Басмановым дрожит, точно над чашей хрупкой.

— Ишь, горячий какой, — пробормотал Григорий, поправляя свой тяжёлый кафтан. — Нам-то мороз кости ломит, а ему всё нипочём. Или это любовь его так греет, или бес в него вселился. Гляди, гляди! Совсем распахнулся, ирод!

Басманов ехал, расправив плечи, и ветер раздувал полы его дорогой шубы, обнажая расшитый кафтан. Он дышал полной грудью, улыбался чему-то своему, пока иней не начал схватывать его нежную кожу. Мы видели, как он задрожал — мелко, едва заметно, но упрямства своего не оставил. Только когда впереди замаячили огни постоялого двора, Федька засуетился.

— Гляди, как заплясал! — хмыкнул я. — Сейчас царь обернётся, и будет нашему Феденьке баня без пара.

Басманов на скаку, едва не вылетая из седла, начал застёгиваться. Пальцы у него, видать, совсем окоченели — пуговицы в петли не лезли, он их и так, и эдак, да всё мимо. Шапку нахлобучил криво, завязки бросил. Мы придержали коней, давая ему время «в порядок» прийти, а сами зубы скалили.
— Не успеет, — шепнул Григорий. — Глянь, как подол перекосило. Иван Васильевич хоть и грозен, а глаз у него на Федьку — как у орла на мышь.

Когда мы въехали во двор, мы все притихли, морды в воротники спрятали. Видели, как царь к нему подошёл, как за руку схватил. Мы-то знали: сейчас Федьке влетит, а потом... потом царь его сам отогревать будет, а нам — коней чистить да на морозе караул нести. Такая уж доля опричная: царь милует, а мы завидуем.

Наконец-то! Стоило Ивану Васильевичу вырваться вперёд, как я почувствовал, что ещё минута в этом «лисьем плену» — и я просто задохнусь. Шуба давила на плечи, словно каменная плита, а соболья шапка колола лоб и закрывала весь мир. Царь думает, что бережёт меня, а на деле — лишает дыхания.

Я придержал коня, пропуская вперёд самых ретивых опричников, чтобы между мной и государем выросла живая стена из чёрных кафтанов. Убедившись, что его широкая спина скрылась за пеленой летящего снега, я сорвал рукавицы и зубами вцепился в шнурки шапки. Один рывок — и холодный, колючий воздух ударил в лицо, забираясь под волосы. О, какое блаженство! Словно ледяной водой окатили после жаркой бани.

— Ну, теперь попляшем, — прошептал я, чувствуя, как кровь быстрее побежала по жилам.

Пальцы, ещё хранившие тепло царских покоев, быстро расправились с пуговицами. Раз, два, три... Я распахнул шубу настежь. Ветер тут же жадно лизнул мою грудь сквозь тонкий шёлк рубахи и сукно кафтана. Сердце забилось ровно и сильно. Я видел, как Васька и Гришка, скакавшие позади, переглядываются и скалят зубы. Пусть смотрят! Пусть знают, что Басманова не запереть в меха, как девку в тереме.

Я ехал так долго, наслаждаясь каждым порывом стужи. Иней оседал на моих серьгах, и они становились тяжёлыми, холодными, приятно оттягивая мочки ушей. Я чувствовал себя живым, настоящим, а не нарядной куклой, которую Иван Васильевич хочет усадить под стеклянный колпак. Но стоило впереди забрезжить огням постоялого двора, как сердце ёкнуло. Гнев государев — не шутка, а его забота порой страшнее плахи.

Я начал застёгиваться на скаку, но проклятый холод уже сделал своё дело: пальцы онемели и не слушались. Пуговицы выскальзывали, петли казались слишком узкими.
— Давай же, проклятая! — рычал я, пытаясь попасть в петлю, пока конь подбрасывал меня на ухабах.
Шапку я нахлобучил в последний момент, когда мы уже влетали в ворота. Я знал, что выгляжу нелепо, что подол перекошен, а лицо горит от мороза ярче любого костра. Но этот час свободы стоил любого наказания, которое Иван придумает для своего непокорного Федьки.

Я вошёл в покои тихо, точно тень, и замер у порога. Федька уже успел скинуть опостылевшую ему шубу — она валялась на лавке бесформенной грудой меха. Сам он устроился у камина, протянув озябшие руки к самому пламени. Я видел, как он вздрагивает всем телом, как пытается пригладить растрёпанные ветром кудри, глядя в пламя так пристально, будто хотел в нём утонуть.

— Ну что, соколик, налетался? — голос мой прозвучал глухо, отразившись от бревенчатых стен. — Вижу, жар лесной из тебя быстро вышел, раз ты к огню так жмёшься.

Он не обернулся, лишь плечи его напряглись. Я подошёл ближе, чувствуя, как от него всё ещё веет уличной стужей. Мой гнев, что кипел во время скачки, вдруг сменился тяжёлой, густой нежностью, которая была опаснее любой ярости. Я положил руку ему на затылок, зарываясь пальцами в холодные волосы. Федор вздрогнул, но не отстранился.

— Обещал я тебя наказать, Федя, — прошептал я, наклоняясь к его уху. — И слово своё сдержу. Ты думал, что обманул меня, отъехав назад? Ты думал, я не учую, как ты жизнь свою подставляешь под ледяные стрелы ветра? Ты пренебрёг моей заботой, а значит — лишился права на волю в пути.

Я заставил его повернуться и посмотреть мне в глаза. В его зрачках плясали отсветы камина, и в них не было раскаяния — лишь вызов.
— И что же ты сделаешь, государь? — дерзко спросил он, хотя губы его всё ещё слегка синели от холода. — В темницу закроешь? На цепь посадишь?

— Хуже, — я усмехнулся, проводя большим пальцем по его скуле. — На обратном пути ты в седло своего коня не сядешь. Поедешь со мной, на моём вороном. Буду держать тебя перед собой, в кольце рук своих, укрытого моей собственной шубой. Чтобы ни один вздох твой мимо меня не прошёл, чтобы ни одна пуговица не смела расстегнуться без моего ведома. Будешь сидеть смирно, как птенец в гнезде, и греться моим теплом, раз своего разума не хватает.

Федор вспыхнул, на этот раз от возмущения.
— Да это же позор! — воскликнул он. — Опричники увидят! Скажут — Басманов совсем в неволю попал, как девка пленная!

— Пусть говорят, — отрезал я, притягивая его к себе. — Моё слово — закон. И кара эта тебе будет слаще мёда, хоть ты и будешь злиться. А теперь — пей вино, пока я добрый, и не смей отходить от огня, пока я не разрешу.

Вино в кубке остывало, подергиваясь тонкой пленкой, а Федор даже не прикоснулся к нему. Он сидел на низком табурете, ссутулившись, и всё его существо выражало такое ледяное пренебрежение, что даже жар камина, казалось, отступал перед этой стеной молчания. Он лишь изредка брал из кучи полено и с силой бросал его в огонь, заставляя сноп искр взмывать вверх по дымоходу.

Я стоял в тени, наблюдая за ним. Эта его гордость — она была мне и в радость, и в тягость. Другой бы уже в ногах валялся, прощения просил, а этот — молчит. И в молчании этом вызова больше, чем в любой дерзкой речи. Он не смотрел на меня, но я чувствовал, как он ловит каждое моё движение, как напряжена его спина под тонкой рубахой.

— Долго ли молчать вздумал, Федор? — спросил я, подходя ближе. — Дрова-то кончатся, а ночь долгая. Неужто так обида гложет, что и слова для государя не найдётся?

Он снова подбросил дров, и пламя лизнуло его пальцы, но он даже не отпрянул. Только желваки на лице заходили. Он был похож на пойманного сокола, который скорее крылья себе изломает, чем признает власть охотника. Я видел, как дрожат его плечи — то ли от остатков холода, то ли от сдерживаемого гнева. Моё обещание везти его в одном седле ударило по его чести больнее, чем если бы я велел его высечь.

— Молчишь... — я вздохнул и опустил руку ему на плечо. — Ну молчи. Только знай: завтра, когда мы двинемся в путь, твоё молчание мне будет только на руку. Будешь сидеть впереди меня, прижатый к моей груди, и слушать, как моё сердце стучит. И никуда ты не денешься, Федька. Можешь хоть все дрова в этом доме сжечь, а от моей воли не согреешься, пока я сам того не пожелаю.

Он наконец поднял на меня взгляд — быстрый, острый, как удар ножа. В нём не было покорности, только глухое, яростное пламя. Он ничего не ответил, лишь снова отвернулся к огню, подперев подбородок кулаком. Мы оба знали: завтрашний день станет для него самым тяжким испытанием, а для меня — самой сладкой победой над его строптивым нравом.

Прошёл час, другой... Я видел, как голова Федора начала клониться к груди. Он боролся со сном, как с лютым ворогом, но природа взяла своё. В какой-то миг он качнулся и — стук! — приложился лбом прямо о холодный камень камина. Вскрикнул тихонько, потёр ушибленное место, взглянул на меня мутными от сна глазами и, не сказав ни слова, побрёл к кровати. Рухнул в перины прямо как был, и через минуту уже дышал ровно и глубоко. Заснул, соколик, сморило-таки.

Утром я застал его за столом. Федор ел нехотя, но справно — понимал, что путь впереди неблизкий, а на пустой желудок мороз злее кусает. Однако стоило мне подать знак к выходу, как он замер, вцепившись пальцами в край стола. В глазах — такая тоска и ужас перед обещанным «позором» в моём седле, что я не выдержал. Не встанет ведь, заупрямится, придётся силой тащить, а мне того не надобно.

— Ладно, — вздохнул я, поправляя перевязь. — Вижу, ты скорее здесь конем обернёшься, чем ко мне в седло сядешь. Смилуюсь на сей раз, Федька. Поедешь на своём вороном.

Он вскинул голову, и в глазах его мелькнула искра надежды. Но я тут же осадил его, пригрозив пальцем:

— Но уговор такой: поедешь не сзади, не с опричниками лясы точить, а прямо передо мной. Чтобы хвост твоего коня перед моим носом маячил. Чтобы я видел каждый твой вздох, каждое движение плеча. И не дай Бог тебе хоть одну пуговицу расстегнуть или шапку сдвинуть — в ту же секунду из седла вытряхну и к себе прикручу. Понял ли, малый?

Федор вскочил, на этот раз быстро, и даже поклонился — не то с издёвкой, не то с истинной благодарностью.
— Понял, Иван Васильевич. Глаз с меня не спускай, коль охота есть. Я впереди пойду, дорогу указывать буду.

Мы вышли на крыльцо. Мороз за ночь окреп, воздух звенел, как натянутая струна. Опричники уже застоялись, кони били копытами, поднимая снежную пыль. Федор вскочил в седло своего вороного, выровнял спину и, не оборачиваясь, замер, ожидая моего знака. Теперь он был у меня как на ладони.

Весь путь я не сводил глаз с его затылка. Федор ехал чинно, спину держал прямо, словно струну, и — чудо из чудес! — ни разу не потянулся к воротнику. Шуба его была застёгнута на все пуговицы, шапка сидела плотно. Я даже начал гордиться его послушанием, думая, что утренний урок пошёл впрок. Снег слепил глаза, ветер свистел в ушах, и я на мгновение отвлёкся, прикрикнув на отставшего возницу с припасами.

Как это случилось — ума не приложу. То ли на крутом повороте у оврага, где тропа петляла между вековыми дубами, то ли когда метель на минуту застелила свет белой пеленой. Я только моргнул, а впереди меня уже не его вороной конь, а широкая спина Малюты Скуратова.

— Где Басманов?! — рявкнул я, осаживая коня так, что тот встал на дыбы.
Малюта лишь плечами пожал:
— Так он, государь, отстал малость, коня перековать или подпругу поправить... Я и не приметил, как он мимо просочился.

Я обернулся. Далеко позади, в самом хвосте опричного строя, среди чёрных кафтанов мелькнуло яркое пятно его дорогой шубы. Федька ехал там, весело перекликаясь с ребятами, и вид у него был самый беззаботный. Как он умудрился незаметно проскочить назад, мимо моего взора — осталось тайной, которую он унёс в своём лукавом сердце.

Когда мы наконец въехали в деревню, где нам предстояло собирать опричнину, Федор соскочил с коня первым. Лицо его так и сияло. Он устал, это было видно по тому, как он потянулся, расправляя затекшие плечи, но довольство собой перевешивало всякую усталость. Он обманул мой надзор, он вырвался из-под опеки, пусть и в самом конце пути.

Я подошёл к нему, когда он уже отдавал поводья слуге.
— Умён, Федька, ох умён, — проговорил я, качая головой. — Сквозь игольное ушко пролезть горазд.
Он лишь улыбнулся мне — дерзко, открыто, зная, что в этой деревне у нас много дел, и за старые шалости я его сейчас корить не стану. Он был дома, в своей стихии, среди страха и власти, и усталость его была лишь приятным бременем после долгой скачки.

Сбор опричнины шёл споро. Деревня гудела, как растревоженный улей: крики, ржание коней, плач и суета. Я носился от двора к двору, проверяя списки и отдавая приказы. К полудню всё было кончено — новые воины отобраны, присяга принесена. Усталость навалилась свинцовым грузом, но азарт ещё грел кровь.

Уже выезжая на тракт, я заметил в подтаявшем снегу что-то блестящее. Спрыгнул с седла, присел — и ахнул. Пара серег! Тонкая работа, серебро с чернью, да камни синие, как небо в морозный полдень. Я покрутил их в ладони, любуясь игрой света. Представил, как они будут смотреться на мне в свете дворцовых свечей... Подойдут. Ох, как подойдут к моему новому кафтану! Спрятав находку в глубокий карман, я вскочил на коня, чувствуя, как настроение поднялось до самых небес.

Обратный путь начался по всем правилам государя. Я ехал впереди, прямо перед его очами. Иван Васильевич смотрел мне в затылок так пристально, что я кожей чувствовал его тяжёлый взор. Я ехал смирно, не расстёгиваясь, хотя солнце начало припекать. Но душа-то просила воли! Да и сережки в кармане приятно позвякивали, напоминая о маленькой тайне.

Когда мы проезжали через густой ельник, где ветви свисали до самой земли, я улучил момент. Придержал коня, притворившись, что поправляю стремя, и пропустил вперёд двоих дюжих молодцов. Потом ещё троих. В лесу тени длинные, путаные — поди разбери в этой чёрной карусели, кто где. Я нырнул в сторону, за густую ель, переждал секунду и пристроился в самый хвост колонны. Опять я это сделал! Опять обвёл государя вокруг пальца.

Ехать сзади было куда приятнее. Никто не сверлит взглядом, можно и о своём подумать, и серьги в кармане пощупать. Усталость, конечно, никуда не делась — ноги ныли, спина затекла, но это была добрая усталость победителя. Я ехал и улыбался, предвкушая, как вечером, когда мы вернёмся, я снова надену свои украшения и буду ловить на себе восхищённые и завистливые взгляды.

Мы ехали за государем, кутаясь в чёрные кафтаны, и посмеивались в бороды. Федька-то, соколик наш, опять за своё! Только царь отвернулся, а Басманов уже тут как тут — в самый конец строя прибился. Сидит в седле, качается, и руками у ушей так и вьёт. Мы-то присмотрелись: старые свои серьги вынул, в мешочек спрятал, а новые — те, что в снегу подобрал — в мочки вдевает. И ведь как красуется! Голову то вправо, то влево повернёт, в ледяную корку на луке седла, как в зеркало, глядится. И верно — камни синие, яркие, под цвет его глаз в морозный день. Восхитительно, чего уж там, умеет малый себя подать.

Когда ввалились в палаты, холодом и снегом пахнущие, Федька сразу бочком-бочком, да за наши спины. Знает, что Иван Васильевич за самоуправство по головке не погладит. Уселся с нами у дальнего стола, где жар от печи потише, и давай разговоры водить. Расспрашивал про коней, про то, много ли мужиков в опричнину записали, а сам всё уши волосами прикрывает, да на трон поглядывает. Греется, руки к огню тянет, а сам тихий такой, смирный — ну чисто ангел, если не знать, какой бес в нём сидит.

— Что, Федор, — шепнул ему Григорий, толкнув локтем, — боишься, что государь обновку приметит? Больно уж камни светят, за версту видать!

Басманов только шикнул на него, глазами сверкнул, но улыбку сдержать не смог. Устал он, видно было — лицо бледное, веки тяжелые, но гордость свою, как те серьги, крепко держит. Мы его прикрывали как могли, широкими плечами загораживали, пока он отогревался. Всё-таки свой он нам, хоть и любимчик царский, а в деле опричном — первый среди равных.