Алина Вонка: Дизайн воображения

Работа на фабрике Вонка сильно отличалась от работы в обычном дизайнерском агентстве. Здесь Алине не нужно было рисовать скучные логотипы для банков. Её первым заданием от отца стала разработка упаковки для «Прозрачных Помадок-Призраков».

— Понимаешь, дорогая, — объяснял Вилли, размахивая тростью в её новой студии, — проблема в том, что конфеты абсолютно невидимы, пока их не положишь в рот. Если мы положим их в обычную коробку, люди подумают, что мы продаём им пустой воздух! А я не хочу, чтобы меня судили за торговлю пустотой, это так... неоригинально.

Алина задумчиво крутила в руках стилус. Перед ней на столе лежала тарелка, которая казалась пустой, но если присмотреться, свет в этом месте странно преломлялся. Она попробовала одну — на вкус это было как прохладный летний дождь с нотками спелой дыни.

— Нам нужна упаковка, которая проявляет невидимое, — прошептала Алина. — Папа, а что если использовать термохромную краску, которая реагирует на тепло рук? Когда покупатель берет коробку, на ней проявляются очертания конфет, спрятанных внутри!

Вилли замер, его глаза за синими очками расширились от восторга.
— Термо... что? Звучит как заклинание! Мне нравится! Но добавь туда немного... мерцания звёздной пыли. И чтобы при открытии коробка издавала звук довольного вздоха.

Алина принялась за работу. Она смешивала на экране неоновые оттенки фиолетового и глубокий индиго, создавая паттерн, который напоминал ночное небо. Но возникла проблема: Умпа-Лумпы из печатного цеха сообщили, что краска из сока светящихся грибов разъедает бумагу.

— Мисс Алина! — прибежал маленький человечек в оранжевом комбинезоне. — Бумага превращается в сахарную вату и улетает в вентиляцию!

Алине пришлось срочно бежать в лабораторию к дедушке Уилбуру, чтобы найти состав, который укрепит упаковку, не испортив её волшебных свойств. Но дедушка был занят созданием новой зубной пасты со вкусом бекона и не очень-то хотел отвлекаться на «дизайнерские капризы».

Алина стояла посреди своей новой, сверкающей студии, но мысли её были далеко от термохромных красок и мерцающей пыли. Отец, Вилли Вонка, только что уехал, оставив её наедине с новой проблемой и воспоминанием о недавнем кошмаре. Всё началось с того, что Вилли решил, будто у Алины «неправильный» зуб. Не тот, что нужно для идеальной улыбки кондитера, конечно.

— Алина, дорогая, — пропел он, схватив её за руку, — у тебя там какой-то зуб шатается! Это недопустимо! Мы должны немедленно отправиться к дедушке Уилбуру, он же стоматолог, пусть вырвет его к чертям собачьим, пока он не испортил весь прикус!

Алина, которой было всего девять, совершенно не хотела расставаться с каким бы то ни было зубом. Она начала визжать, брыкаться и изо всех сил цепляться за дверной косяк. Вилли, однако, был непреклонен. Он буквально втащил её в машину и понёсся к дому своего отца, где уже ждал старый, но всё ещё грозный Уилбур Вонка. Дедушка, известный своей нетерпеливостью, был не в восторге от такого визита.

— Ну и зачем ты притащил эту орущую козявку? — проворчал он, протирая очки. — Я занят! У меня тут новый рецепт пасты со вкусом солёных огурцов, а она мне мешает!

Алина, воспользовавшись моментом, когда отец отвлёкся на дедушкины жалобы, юркнула под стол. Она слышала, как отец пытался уговорить её сесть в кресло, как дедушка сердито шипел, а потом… потом раздался крик. Самый громкий крик, который Алина когда-либо слышала. Дедушка Уилбур, потеряв всякое терпение, заорал на неё так, что у неё заложило уши.

— А НУ СИДЕТЬ, НЕПОСЛУШНАЯ ДЕВОЧКА! Я ТЕБЕ СКАЗАЛ, СЯДЬ В КРЕСЛО! ИНАЧЕ Я ВЫРВУ ТЕБЕ ВСЕ ЗУБЫ СРАЗУ!

Этот крик напугал Алину до глубины души. Она замерла, сжавшись в комок. Вилли, увидев, что его отец перегнул палку, быстро подхватил рыдающую дочь и унёсся обратно на фабрику, оставив дедушку разбираться с последствиями своего гнева.

И вот теперь, стоя в своей студии, Алина чувствовала, как страх перед дедушкиным криком смешивается с тревогой из-за упаковки. Она вспомнила, как дедушка Уилбур, несмотря на свою вспыльчивость, был гениальным химиком. Может быть, именно он знает, как сделать так, чтобы краска не разъедала бумагу?

«Нужно вернуться к нему, — решила Алина. — Но как его уговорить? Может, пообещать ему дизайн для его пасты? Или…»

Внезапно её осенило. Она вспомнила, как дедушка Уилбур однажды хвастался своим секретным изобретением — «Карамельным Клеем», который был настолько прочным, что мог склеить даже два мира, но при этом абсолютно безвреден и имел приятный карамельный вкус. Если бы ей удалось получить немного этого клея, она смогла бы укрепить бумагу для упаковки!

Но как добыть этот клей у разгневанного дедушки? Алина посмотрела на образцы упаковки, которые уже начали подрагивать и истончаться от сока светящихся грибов. Времени оставалось всё меньше.

Всё пошло совсем не так, как представляла себе Алина. Вилли, её папа, был уверен, что визит к дедушке — это просто весёлая прогулка. «Уилбур посмотрит твой зубик, дорогая, и всё будет чики-пуки!» — весело щебетал он, затаскивая её в мрачный, пахнущий антисептиком дом стоматолога.

Но как только Вилли убедился, что Алина внутри, он внезапно вспомнил о «чрезвычайном происшествии на реке шоколада» и, помахав рукой, быстро укатил на фабрику. Алина осталась одна в холодном кабинете, где на стенах висели пугающие плакаты о вреде сахара.

— Ну и долго ты будешь бегать от меня, девчонка? — голос дедушки Уилбура прозвучал как скрип старой двери. — Этот зуб нужно удалять немедленно. Он безнадёжен!

Алина взвыла. Она бросилась под массивный дубовый стол, потом запрыгнула на подоконник, сбивая горшки с кактусами, и в конце концов забилась в узкую щель между шкафом с инструментами и стеной. Она брыкалась, когда дедушка пытался её достать, и кричала так громко, что, казалось, стёкла в доме вот-вот лопнут.

— НЕ ХОЧУ! НЕ ПОЙДУ! ТЫ ЗЛОЙ! — вопила Алина, когда рука Уилбура в резиновой перчатке почти схватила её за лодыжку.

И тут произошло то, чего Алина никак не ожидала. Дедушка Уилбур, который всегда был сдержанно-холодным, вдруг покраснел. Его глаза за очками сверкнули настоящими молниями. Он с грохотом ударил кулаком по медицинскому столику, так что все щипцы и зеркальца подпрыгнули.

— ХВАТИТ! — рявкнул он так сильно, что Алина мгновенно замолчала, икнув от неожиданности. — ТЫ ВЕДЁШЬ СЕБЯ КАК НЕВОСПИТАННАЯ ДИКАРКА! Я ПЫТАЮСЬ ТЕБЕ ПОМОЧЬ, А ТЫ РАЗНОСИШЬ МОЙ КАБИНЕТ! НЕМЕДЛЕННО ВЫЛЕЗАЙ И СЯДЬ В КРЕСЛО, ИЛИ ТЫ БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ ПЕРЕСТУПИШЬ ПОРОГ ЭТОГО ДОМА!

Алина сжалась в комок. Она никогда не видела дедушку таким разъярённым. Его крик эхом отдавался в её голове, заглушая даже пульсирующую боль в зубе. Вилли уже давно уехал, и защитить её было некому. В кабинете воцарилась тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием рассерженного стоматолога.

Прошло уже три часа с тех пор, как Вилли Вонка весело укатил на свою фабрику, оставив дочь на попечение строгого дедушки. Уилбур Вонка, человек старой закалки и железной дисциплины, был в полном замешательстве. Он обыскал весь первый этаж, заглянул под каждое кресло в гостиной и даже проверил шкаф с медицинскими справочниками, но Алины нигде не было.

— Невероятно! — ворчал он, вытирая пот со лба платком. — Она что, растворилась в воздухе, как одна из папиных дурацких конфет? Девочка! Алина! Выходи сейчас же, это не смешно! Моё терпение не резиновое!

Он и не подозревал, что маленькая Алина, проявив недюжинную ловкость, проскользнула мимо него, когда он отвлёкся на закипевший чайник, и вскарабкалась по крутой лестнице на самый верх — на чердак. Это было место, куда Уилбур не заглядывал годами. Там царил полумрак, пахло старой бумагой, сушёными травами и пылью веков.

Алина забилась в самый дальний угол, за огромный кованый сундук, накрытый тяжёлой мешковиной. Она обхватила колени руками и старалась не дышать. Но обида и страх были сильнее её. Зуб ныл, напоминая о неизбежном, а в голове всё ещё звучал строгий голос отца, который так легко её оставил.

— Хнык... — не выдержала она. — Ик...

Тишину чердака прорезал тихий, дрожащий всхлип. Уилбур, который в этот момент как раз проходил мимо чердачной двери, замер. Он прислушался. Снова всхлип, на этот раз громче, переходящий в горький плач. Старый стоматолог тяжело вздохнул и начал подниматься по скрипучим ступеням.

Когда он открыл дверь, свет из коридора разрезал темноту чердака длинной полосой. Он увидел маленькую фигурку, дрожащую за сундуком. Его гнев, копившийся три часа, был готов вырваться наружу, но вид плачущего ребёнка на мгновение смягчил его сердце. Впрочем, дисциплина взяла верх.

— Так вот ты где! — рявкнул он, и Алина вздрогнула, вжимаясь в стену. — Три часа! Я потратил три часа на поиски, пока мои инструменты остывали! А ну живо вниз! Живо, я сказал!

Алина закричала от ужаса, её крик эхом разнёсся под стропилами чердака. Она начала отбиваться руками, когда дедушка подошёл ближе, чтобы взять её за плечо.

Уилбур Вонка не был бы Вонкой, если бы не обладал стальным терпением. После того как крики на чердаке стихли, а Алина, проявив чудеса маскировки, перепряталась в узкую нишу за старинными напольными часами, дедушка просто... перестал её искать. Он понял, что бегать за девятилетней девчонкой по всему дому ниже его достоинства.

Он спустился в кабинет, методично вымыл руки с мылом, которое пахло хлоркой, и начал убирать инструменты. Звяканье металла о металл раздавалось в тишине дома особенно зловеще. Уилбур сложил щипцы, зеркала и зонды в стерилизатор и с громким щелчком закрыл крышку.

— Ну что ж, — громко произнёс он, зная, что Алина где-то неподалёку и ловит каждое его слово. — Раз пациентка предпочитает общество пыльных пауков, я умываю руки. Я собирался предложить ей чашку тёплого молока и, возможно, обсудить, как спасти этот зуб... Но теперь моё решение окончательно.

Алина, затаив дыхание за часами, прислушалась. Её зуб всё ещё ныл, и она втайне надеялась, что дедушка предложит какую-нибудь волшебную пломбу. Но Уилбур продолжал, и его голос был холодным как лёд:

— Лечить этот зуб я не стану. Это слишком долго и утомительно для такого невоспитанного ребёнка. Когда она наконец соизволит выйти, у неё будет только один выбор: либо мы удаляем его прямо сейчас, либо она идёт на все четыре стороны и пусть её зуб болит, пока не отвалится вместе с головой. Никаких компромиссов.

Он сел в своё глубокое кожаное кресло и открыл толстую медицинскую книгу, делая вид, что полностью забыл о существовании внучки. Алина сидела в своём укрытии, чувствуя, как внутри закипает обида. Она знала, что дедушка специально вредничает — он мог бы вылечить зуб за пять минут, но его задело её поведение. Теперь это была настоящая битва воли: кто первый сдастся?

Алина сидела в своём укрытии, и обида жгла её сильнее, чем ноющий зуб. «Ах так, дедушка? Лечить не хочешь? Удалять собрался? Ну и не надо! Я сама справлюсь!» — думала она, вытирая слёзы кулаком. В её голове созрел план, достойный дочери Вилли Вонки. Если дедушка отказывается помогать, она применит старый, проверенный веками метод.

Она нашла в ящике на чердаке катушку крепкой суровой нитки, которую Уилбур использовал для переплетения своих старых книг. Дрожащими руками Алина отмерила длинный кусок и, морщась от боли, завязала хитрую петлю вокруг того самого злосчастного зуба. Другой конец нитки она намертво привязала к тяжёлой дубовой балясине у самого начала лестницы.

— Сейчас я просто резко отойду назад, и всё закончится, — прошептала она себе под нос, зажмурив глаза. — Раз, два...

Алина сделала резкий шаг назад, готовясь к рывку, но её нога соскользнула с края верхней ступеньки. Вместо того чтобы просто дёрнуть нитку, Алина потеряла равновесие. Мир перевернулся. Она кубарем покатилась вниз по крутой лестнице дома Вонка. Стук, грохот, мелькание ступенек и пыльных ковров — всё смешалось в один безумный вихрь.

Нитка натянулась как струна гитары в тот самый момент, когда Алина пролетала середину пролёта. Раздался резкий щелчок. Но Алина уже не чувствовала боли в челюсти — она была слишком занята тем, что пыталась сгруппироваться, прежде чем приземлиться на первом этаже прямо у ног онемевшего от шока дедушки Уилбура.

Уилбур выскочил из кабинета на грохот, ожидая увидеть обрушение потолка, но увидел лишь свою внучку, лежащую на ковре в окружении облака пыли. Из её рта тянулась длинная белая нитка, уходящая куда-то ввысь, к чердаку.

— Ты... ты что натворила, несносная девчонка?! — выдохнул он, бледнея. — Ты жива?!

Алина лежала на пушистом ковре, тяжело дыша. В голове всё ещё немного гудело от падения, но странное чувство лёгкости в челюсти затмило всё остальное. Она почувствовала во рту металлический привкус и, приподнявшись на локтях, сплюнула что-то маленькое и белое прямо на ладонь.

Это был он. Тот самый «безнадёжный» зуб, который дедушка так жаждал вырвать своими холодными щипцами. Нитка, всё ещё привязанная к балясине наверху, сиротливо болталась в воздухе, как оборванная струна.

Дедушка Уилбур стоял над ней, застыв как соляной столп. Его лицо сменило все оттенки — от багрового до мертвенно-бледного. Он смотрел то на внучку, то на окровавленную нитку, то на крошечный зуб на её ладони.

— Ты... ты... — заикался он, — ты могла сломать шею! Это же варварство! Это антисанитария! Это... это...

Алина медленно поднялась на ноги, игнорируя ссадину на коленке. Она выпрямилась, вскинула подбородок и посмотрела дедушке прямо в глаза. В её взгляде не было больше страха — только холодная, гордая решимость дизайнера, который сам завершил свой самый сложный проект.

— Вот, — она протянула руку и показала ему зуб. — Видишь? Я сама справилась. И мне больше не нужна твоя помощь, дедушка. Ни твои щипцы, ни твои крики. Я возвращаюсь на фабрику.

Уилбур Вонка открыл рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли у него в горле. Он впервые видел в этой маленькой девочке ту же искру безумного упрямства, которая когда-то заставила его сына Вилли уйти из дома ради шоколада. Он понял, что проиграл этот раунд. Алина развернулась и, прихрамывая, направилась к выходу, оставляя дедушку одного в его стерильном, тихом и теперь совершенно бесполезном кабинете.

Уилбур Вонка стоял, не в силах пошевелить ни мускулом. Его лицо, обычно цвета старого пергамента, стало белее его собственного халата. Он смотрел на Алину и чувствовал, как внутри всё леденеет от ужаса. Его внучка, его маленькая Алина, выглядела так, будто только что прошла через камнедробилку на фабрике Вилли.

Её некогда ярко-розовый, расшитый блестками костюм — гордость её гардероба — превратился в грязное, серое лохмотье, покрытое пылью веков с чердачных перекрытий. На коленях и локтях зияли глубокие царапины, из которых сочилась сукровица. Но хуже всего было лицо. По подбородку Алины текла тонкая, но пугающе яркая алая струйка крови, пачкая воротник костюма.

— Покажи... покажи мне, что у тебя в руке, — севшим голосом прохрипел Уилбур.

Алина, всё ещё пытаясь сохранять гордый вид, разжала кулак. Но вместо целого зуба на её ладони лежал лишь острый, неровный осколок. Уилбур, как опытный стоматолог, мгновенно понял, что произошло: при падении рывок был слишком сильным и под неправильным углом. Коронка зуба отломилась, а корень остался глубоко в десне.

— О боже... Алина... — Уилбур опустился перед ней на колени, забыв о своей гордости и недавнем гневе. — Ты понимаешь, что ты сделала? Корень остался внутри. Теперь это не просто «вырвать». Теперь мне придётся делать операцию. Придётся резать десну, чтобы достать осколки, иначе начнётся страшное воспаление.

Алина почувствовала, как её храбрость начинает таять. Боль в челюсти, которая на секунду притупилась от шока, вернулась с удвоенной силой. Она посмотрела на свои исцарапанные руки, на грязный розовый рукав и вдруг поняла, в какую ужасную ситуацию она себя загнала. Дедушка больше не кричал. В его глазах теперь была не ярость, а тяжёлая, давящая тревога профессионала, который видит перед собой тяжёлого пациента.

— Иди сюда, — тихо сказал он, протягивая к ней руки в дрожащих перчатках. — Сейчас уже не до обид. Если мы не сделаем это немедленно, твой папа мне этого никогда не простит. Да и я себе тоже.

Увидев, что дедушка собирается её схватить, Алина взвизгнула. Страх перед операцией и видом инструментов перевесил всё остальное. Она рванула в ближайшую спальню и, не раздумывая, юркнула под огромную, тяжёлую кровать с балдахином. Там, в пыльной темноте, она забилась в самый угол, прижавшись спиной к холодной стене.

Уилбур Вонка вошёл в комнату следом. Его шаги звучали как удары молота. Он видел, как край грязного розового платья исчез под кроватью. Стоматолог остановился посреди комнаты, и его тяжёлое дыхание было слышно даже Алине.

— Алина! Это уже переходит все границы! — его голос дрожал от сдерживаемого гнева. — У тебя во рту открытая рана! У тебя там осколок! Ты понимаешь, что через час десна распухнет так, что ты не сможешь даже плакать? Вылезай немедленно!

Алина молчала, только всхлипывала, размазывая кровь и пыль по щекам. Она видела только его начищенные до блеска чёрные туфли, которые мерили шагами комнату.

— Я не шучу! — Уилбур начал закипать по-настоящему. — Я пытаюсь спасти тебя от заражения крови! Если ты сейчас же не вылезешь, я... я вызову твоего отца и заставлю его смотреть, как ты капризничаешь! Ты ведёшь себя не как наследница империи, а как глупая маленькая девчонка!

Он опустился на одно колено, пытаясь заглянуть под кровать, но Алина лишь глубже зарылась в пыль. Уилбур ударил ладонью по матрасу. Его терпение, и так истощённое трёхчасовыми прятками, окончательно лопнуло. Он понимал, что время уходит, и каждый миг промедления делает будущую операцию сложнее и опаснее.

— Хорошо! — рявкнул он. — Сиди там! Но знай: если я достану тебя сам, я не буду церемониться! Я свяжу тебя простынями и сделаю всё, что нужно, хочешь ты того или нет!

Прошло десять минут, потом пятнадцать. Тишина в спальне стала такой густой, что её, казалось, можно было резать ножом. Алина не двигалась, затаив дыхание в своём пыльном убежище. Она надеялась, что дедушка сдастся и уйдёт, но Уилбур Вонка не привык отступать перед трудностями, будь то сложный кариес или непослушная внучка.

Сверху раздался странный скрежет. Уилбур не ушёл. Напротив, он начал действовать. Сначала он сбросил на пол тяжёлые подушки, а затем Алина услышала натужное кряхтение. Дедушка, несмотря на свой почтенный возраст, обладал жилистой силой. Он упёрся плечом в массивный матрас и начал сдвигать его в сторону.

— Раз ты не хочешь выходить по-хорошему, Алина, — пропыхтел он, — значит, я уберу саму кровать!

С грохотом матрас съехал на пол, обнажив деревянные ламели каркаса. Теперь Алина была как на ладони, прикрытая лишь тонкими рейками. Свет люстры больно ударил по глазам, привыкшим к темноте. Она увидела лицо дедушки: оно было пунцовым от напряжения и гнева, очки съехали на кончик носа, а галстук-бабочка перекосился.

— Всё! Игры кончились! — рявкнул Уилбур, отбрасывая в сторону одну из реек каркаса, чтобы дотянуться до внучки. — Посмотри на себя! Ты вся в грязи, кровь уже засохла на щеке, а ты продолжаешь этот бессмысленный бунт! У тебя во рту осколок зуба, который может вызвать лихорадку в любой момент!

Он протянул свою длинную костлявую руку, пытаясь схватить Алину за лодыжку. Алина вжалась в угол так сильно, что штукатурка на стене затрещала. Её розовый костюм теперь окончательно превратился в серое лохмотье, а царапины на ногах горели огнём. Она понимала: бежать больше некуда. Дедушка разобрал её крепость по кусочкам.

Когда костлявые пальцы Уилбура наконец сомкнулись на лодыжке Алины, она не выдержала. Страх, боль от расколотого зуба и отчаяние выплеснулись наружу в одном резком движении. Как только рука дедушки оказалась достаточно близко к её лицу, Алина, не помня себя, вцепилась зубами в его ладонь.

— А-а-а-а-а! — взвыл Уилбур, отдёргивая руку. — Ты... ты меня укусила! Ты укусила собственного деда, профессионального стоматолога!

Он отшатнулся, прижимая пострадавшую руку к груди. На белой медицинской перчатке проступили капли крови. Это была последняя капля. В глазах Уилбура вспыхнуло нечто такое, чего Алина никогда раньше не видела — холодная, ледяная решимость человека, который больше не будет просить.

— Ну всё, юная леди, — прошипел он сквозь зубы, и его голос стал пугающе тихим. — Ты сама выбрала этот путь. Я хотел сделать всё по правилам, с анестезией и заботой. Но раз ты ведёшь себя как дикий Умпа-Лумпа, я буду обращаться с тобой соответственно.

Уилбур резко наклонился и, несмотря на боль в укушенной руке, мёртвой хваткой вцепился в пояс её грязного розового костюма. Одним мощным рывком он вытащил Алину из-под остатков кровати. Она пыталась брыкаться и царапаться, но дедушка был слишком силён. Он перехватил её поперёк туловища и, словно мешок с какао-бобами, перекинул через плечо.

— Можешь кричать сколько угодно, — чеканил он каждый шаг, направляясь к выходу из спальни. — Мы идём в кабинет. Прямо сейчас. И я запру дверь на все замки, пока этот проклятый корень не окажется в моей коллекции!

Алина видела, как пол коридора проносится под ней, а капли крови из её рта оставляют алые точки на сером пиджаке дедушки. Она поняла: на этот раз спасения не будет.

Мир вокруг Алины начал расплываться и терять очертания. Гнев дедушки, его крики и даже боль в десне — всё это вдруг отошло на второй план, превратившись в какой-то невнятный белый шум. В ушах стоял невыносимый, тонкий звон, похожий на звук работающей бормашины, который перекрывал всё остальное.

Она больше не боролась. Её тело обмякло на плече у дедушки, а затем, когда он в замешательстве опустил её на кушетку в кабинете, она просто зашлась в рыданиях. Это был не тот плач, которым дети выпрашивают конфеты. Это была настоящая истерика от переутомления и ужаса. Алина ревела так сильно, что воздух застревал у неё в горле короткими, судорожными всхлипами. Иногда звук пропадал вовсе, и она лишь широко открывала рот в беззвучном крике, а затем комнату оглашал такой пронзительный ор, что стёкла в шкафах с инструментами начинали подрагивать.

Она лежала на спине, и горячие, солёные слёзы, смешиваясь с пылью на щеках, катились прямо в уши, создавая ощущение, будто она тонет в собственном горе. Алина не слышала, как Уилбур звал её по имени. Она не видела, как он испуганно отложил щипцы и начал судорожно искать в шкафу успокоительное. Для неё сейчас не существовало ни фабрики, ни шоколада, ни дедушки — только бесконечный океан страха.

Уилбур Вонка замер. Его гнев испарился так же быстро, как капля воды на раскалённой плите. Он увидел перед собой не «непослушную пациентку» и не «упрямую наследницу», а маленькую, израненную девочку, которая была на грани нервного срыва. Его руки, только что сжимавшие её с железной хваткой, теперь дрожали от осознания того, до чего он её довёл.

Операция прошла как в тумане. Уилбур, сцепив зубы и стараясь не смотреть на искажённое болью лицо внучки, сделал всё быстро и профессионально. Снотворное действительно не подействовало — адреналин и шок в крови Алины были сильнее любого лекарства. Когда последний осколок корня со звоном упал в металлический лоток, Уилбур выдохнул, чувствуя, как пот заливает ему глаза.

Он хотел исправить всё. Хотел взять её на руки, прижать к себе, обработать глубокие царапины на коленях и прошептать, что всё закончилось. Но как только он потянулся к ней с антисептиком, Алина, издав тихий, похожий на раненого зверька звук, вывернулась из его рук. Она пронеслась мимо него, оставляя на полу капли воды и антисептика, и скрылась в своей комнате. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Под одеялом было темно и душно, но это было единственное место, где она чувствовала себя в безопасности. Алина скулила, прижимая ладонь к онемевшей, пульсирующей щеке. Слёзы всё ещё текли, но сил кричать больше не было. Постепенно всхлипы стали реже, тело обмякло, и тяжёлый, болезненный сон накрыл её, прервав этот кошмар.

Уилбур стоял в коридоре перед её дверью. Он слышал сначала скрежет когтей по паркету, потом приглушённый плач, а затем... тишину. Прошла минута, пять, десять. Тишина стала абсолютной, звенящей. Для старого стоматолога эта тишина была страшнее любого крика. Он гадал: что с ней? Потеряла ли она сознание от боли? Или она настолько его возненавидела, что затаилась, как маленькая тень?

— Алина? — тихо позвал он, прислонившись лбом к холодному дереву двери. — Деточка, открой. Мне нужно смазать твои ранки, иначе будет воспаление...

Ответа не последовало. Уилбур насторожился. Его сердце забилось в неровном, тревожном ритме. Он начал перебирать связку ключей, ища тот самый, запасной, от комнаты внучки.

Запасной ключ мягко повернулся в замке. Уилбур вошёл в комнату на цыпочках, боясь спугнуть ту хрупкую тишину, что воцарилась внутри. В комнате пахло пылью, слезами и чем-то металлическим — запахом крови, который преследовал его весь этот ужасный день.

Алина лежала на кровати, свернувшись калачиком поверх покрывала, даже не успев забраться под простыни. Она всё ещё была в том самом розовом костюме, который теперь выглядел как лохмотья после кораблекрушения. Уилбур подошёл ближе и его сердце сжалось: дыхание девочки было частым и прерывистым, а на щеках горел неестественный, ярко-малиновый румянец.

Он осторожно коснулся её лба тыльной стороной ладони и тут же отдёрнул руку. Кожа Алины была обжигающе горячей. Лихорадка. Организм, измученный страхом и операцией без анестезии, сдался под натиском шока.

— Ох, Алина... что же я наделал, — прошептал Уилбур, и его голос, обычно такой сухой и властный, дрогнул. — Глупый старый дурак. Я так боялся за твои зубы, что совсем забыл про твою душу.

Он быстро принёс таз с прохладной водой и мягкое полотенце. Теперь он действовал не как суровый врач-стоматолог, а как любящий дедушка. Он осторожно разрезал грязные рукава её платья, чтобы обработать ссадины на локтях и коленях. Алина во сне жалобно скулила и пыталась отвернуться, когда холодная вода касалась её кожи, но так и не проснулась. Её сознание блуждало где-то далеко, в мире, где не было щипцов, бормашин и серых высоких домов.

Уилбур сел в кресло рядом с кроватью, не сводя с неё глаз. Он понимал, что когда она проснётся, она может не захотеть его видеть. И эта мысль пугала его больше, чем любая инфекция.

Пока Уилбур осторожно снимал с Алины испачканный розовый пиджак, из маленького бокового кармана на пол выпал комок яркой бумаги. Он переливался всеми цветами радуги, даже в тусклом свете ночника, и издавал едва уловимый аромат тропических фруктов и... электричества.

Уилбур поднял его и расправил дрожащими пальцами. Его глаза расширились за стёклами очков. Это был фантик от «Экспериментальной Партии №704 — Вечная Искорка». Он знал, что Вилли работал над сладостями, которые должны были давать человеку бесконечную энергию, но проект был заморожен из-за нестабильности состава.

— О нет... — выдохнул Уилбур. — Она съела её. Вот почему снотворное не подействовало! Её нервная система сейчас работает на пределе возможностей, подпитываемая сахарным ядром этой конфеты.

Теперь лихорадка Алины обрела новый, пугающий смысл. Это был не просто шок от боли, это была химическая реакция. Конфета вступила в конфликт с воспалением от зуба. Уилбур понял, что обычные компрессы здесь не помогут. Если сахарная энергия не найдёт выхода, сердце девочки может просто не выдержать такой нагрузки.

Он посмотрел на Алину. Её пальцы судорожно сжимали одеяло, а под кожей на висках, казалось, пробегали крошечные светящиеся искорки. Дедушка осознал: он не может лечить это как обычный врач. Ему нужны знания его сына, которого он так долго презирал за «глупые сладости».

— Вилли... — прошептал он, бросаясь к телефону в коридоре. — Только бы ты взял трубку. Только бы ты не был занят своими шоколадными реками!

Жаропонижающее, которое Уилбур ввёл Алине, подействовало быстро. Жар начал спадать, и девочка, воспользовавшись тем, что дедушка отвлёкся на телефонный звонок, выскользнула из-под одеяла. Её движения были резкими, продиктованными чистым инстинктом самосохранения. Она не хотела больше видеть эти белые стены, эти блестящие инструменты и этого строгого человека. Босиком, прижимая руку к забинтованной щеке, она выбежала из дома в прохладные сумерки, направляясь к воротам фабрики.

Вилли Вонка встретил её у самого входа. Его радостная улыбка мгновенно исчезла, когда он увидел свою дочь. Алина выглядела ужасно: растрёпанные волосы, ссадины на коленях, пятна крови на розовом костюме и глаза, полные такой глубокой обиды, какую он видел только в зеркале в своём детстве.

— Папочка... — только и смогла прошептать она, прежде чем уткнуться в его фиолетовый фрак.

Через десять минут Вилли уже был в кабинете отца. Уилбур попытался начать с нотаций о вреде экспериментальных конфет и о том, что операция была необходима, чтобы спасти челюсть девочки. Но Вилли не дал ему закончить.

— Ты сделал это снова, — голос Вилли дрожал от ярости, он был тихим, но острее любого скальпеля. — Ты снова выбрал свои правила и свои инструменты вместо живого сердца. Посмотри на неё, отец! Она боится собственного деда!

— Вилли, пойми, у неё была инфекция, «Вечная Искорка» вызвала реакцию... — начал было Уилбур, делая шаг вперёд.

— Хватит! — выкрикнул Вилли, закрывая собой Алину. — Я думал, ты изменился. Я думал, мы можем быть семьёй. Но ты просто стоматолог в железной маске. Мы уходим. И на этот раз, папа, не жди, что я вернусь за советом.

Вилли подхватил Алину на руки и, не оборачиваясь на застывшего в тени Уилбура, вышел вон, громко хлопнув дверью, отчего зазвенели все экспонаты в музее зубных коронок.

Неделя пролетела незаметно. Благодаря заботе папы и мягким микстурам доброго педиатра, Алина снова была полна сил. Её щёчка зажила, а страх немного притупился, спрятавшись глубоко внутри. Но когда Вилли забирал её из больницы, он случайно увидел в конце коридора знакомую высокую фигуру отца. Уилбур и его ассистент с трудом удерживали крупного, брыкающегося пациента, который явно не хотел лечить зубы. Вилли замер на секунду, его сердце кольнуло странное чувство — смесь жалости и старой обиды, — но он лишь крепче сжал руку дочери и поспешил к выходу.

— Так, звёздочка моя, — Вилли развернул длинный, как свиток, обходной лист. — Нам нужно собрать печати от «хранителей здоровья», чтобы тебя пустили в школу. Похоже на квест, правда?

Первым был окулист. В тёмном кабинете Алина увлечённо разглядывала светящиеся буквы. Вилли пытался подсказать ей, шепча: «Это же буква Ш, как Шоколад!», за что получил строгий взгляд врача. Печать была получена.

У невролога Алине пришлось стучать молоточком по коленке. Когда её нога весело дёрнулась, Вилли захлопал в ладоши, решив, что это новый вид танца. Психолог попросил Алину нарисовать свою семью. Она нарисовала огромную фабрику, папу в цилиндре и маленькую себя, а в углу — крошечный серый домик, который Вилли быстро закрасил фиолетовым карандашом.

Эндокринолог долго измерял рост Алины, а Вилли всё пытался выяснить, не влияет ли употребление «Летающих пирожных» на уровень сахара в крови. Врач только протирал очки в недоумении. Ортопед и хирург проверили осанку и походку — Алина прошла по линии так изящно, будто шла по канату из лакрицы.

Оставалась последняя строчка. Самая страшная. Стоматолог. Вилли остановился перед дверью, его лицо побледнело. Он понимал, что к отцу они не пойдут, но сама мысль о зубном враче заставляла его поправлять галстук каждые пять секунд.

Вилли стоял посреди коридора, и его знаменитая уверенность таяла, как шоколад на солнце. Он перечитывал обходной лист, надеясь, что там закралась ошибка. Но нет, печать стоматолога была обязательной. Регистраторша в окошке, поправляя съехавшие на нос очки, сухо пояснила:

— У нас только два детских специалиста. Доктор Уилбур Вонка — он сейчас принимает сложного пациента, и доктор Анастасия Павловна. Выбирайте быстрее, очередь не ждёт!

Вилли посмотрел на дверь с табличкой «Анастасия П.». Оттуда доносился такой громоподобный голос, что стены, казалось, подрагивали: «А ну-ка открой рот! Кому сказала! Не реветь!». Через секунду из кабинета выскочил мальчик, заливаясь слезами, а за ним вышла массивная женщина в накрахмаленном халате, которая смотрела на детей как на неисправные механизмы.

Алина вздрогнула и прижалась к отцу. Она помнила боль у дедушки, но эта «тётка Настя» выглядела ещё страшнее. В этот момент дверь соседнего кабинета открылась, и оттуда вышла Елена, ассистентка Уилбура. Она была в синем халате, с добрыми глазами, и, увидев Вилли с дочкой, грустно улыбнулась.

— Вилли, — тихо позвала она. — Уилбур места себе не находит после вашего ухода. Он... он даже инструменты перестал чистить с тем фанатизмом, что раньше. Пациент, которого они тащили, просто испугался шума бормашины, но Уилбур был очень осторожен. Если вы пойдёте к Анастасии, Алина вообще никогда больше не откроет рот врачу.

Вилли посмотрел на суровую Анастасию, которая уже зазывала следующую «жертву», и на дверь отца, за которой работала тихая и спокойная Елена. Ситуация была патовой. С одной стороны — обида на отца, с другой — благополучие Алины.

— Папа, я не хочу к той злой тёте, — прошептала Алина, глядя на Настю. — Она похожа на злую королеву из сказки про гнилые яблоки.

Вилли стоял посреди коридора, и его знаменитая уверенность таяла, как шоколад на солнце. Он перечитывал обходной лист, надеясь, что там закралась ошибка. Но нет, печать стоматолога была обязательной. Регистраторша в окошке, поправляя съехавшие на нос очки, сухо пояснила:

— У нас только два детских специалиста. Доктор Уилбур Вонка и доктор Анастасия Павловна. Выбирайте быстрее, очередь не ждёт!

Вилли посмотрел на дверь с табличкой «Анастасия П.». Оттуда доносился такой громоподобный голос, что стены, казалось, подрагивали: «А ну-ка открой рот! Кому сказала! Не реветь!». Через секунду из кабинета выскочил мальчик, заливаясь слезами, а за ним выглянула массивная женщина, которая смотрела на детей как на досадную помеху.

Алина вздрогнула и прижалась к отцу. Она помнила строгость дедушки, но эта «тётка Настя» выглядела по-настоящему пугающей. В этот момент к ним подошла Елена, ассистентка Уилбура. Она мягко коснулась плеча Вилли.

— Вилли, — тихо позвала она. — Я видела, как вы прошли всех врачей. Остался только стоматолог. Послушайте, если вы пойдёте к Анастасии, Алина вообще никогда больше не согласится даже зубы чистить. Она... очень суровая женщина. Уилбур сейчас закончил с тем шумным пациентом и сидит один. Он очень переживает из-за того, что произошло неделю назад.

Вилли посмотрел на суровую Анастасию, которая уже зазывала следующую «жертву», и на закрытую дверь отца. Елена смотрела с надеждой. Ситуация была патовой: либо доверить дочь человеку, с которым он в ссоре, либо отдать её в руки той, кого боится вся больница.

— Папа, я не хочу к той злой тёте, — прошептала Алина, прячась за фиолетовый фрак. — Пожалуйста, давай лучше к дедушке... он хотя бы не кричит.

Дверь кабинета открылась с тихим щелчком. Уилбур Вонка стоял у окна, изучая какие-то снимки, но при звуке шагов он резко обернулся. Его лицо на мгновение осветилось надеждой, которую он тут же скрыл за маской профессионального спокойствия.

— Мы пришли за печатью, — сухо бросил Вилли, усаживаясь на низкий стул у рабочего стола. — Только осмотр, отец. И ничего больше.

Алина, стараясь казаться храброй, сама взобралась в огромное белое кресло. Оно поглотило её, сделав совсем крошечной. Уилбур молча кивнул, надел свежие перчатки и поправил лампу. Елена мягко улыбнулась девочке, подавая доктору зеркальце.

— Открой ротик, звёздочка, — тихо сказал Уилбур. Алина послушалась. В кабинете воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая только тиканьем часов и сопением Вилли, который нервно крутил в руках свой цилиндр.

Уилбур долго и внимательно осматривал зубы внучки, хмурясь всё сильнее. Наконец он отстранился и вздохнул, глядя на сына поверх очков.

— Печать я поставлю, Вилли. Но скрыть проблему не могу. Та экспериментальная конфета не просто вызвала жар. Она повредила эмаль на соседнем зубе, и там мгновенно развился глубокий кариес. Если не закрыть его сейчас, через неделю мы снова будем иметь дело с флюсом.

— Ты просто хочешь снова мучить её своими железками! — вспыхнул Вилли, вскакивая со стула.

— Вилли, посмотри на меня, — голос Уилбура был твёрдым. — Я врач. И я вижу дыру, которую не заклеить твоей карамелью. Елена, подготовь, пожалуйста, местную анестезию и замешай смесь для световой пломбы. Пятый нижний, справа.

— Папа? — Алина испуганно посмотрела на Вилли, её глаза начали наполняться слезами. — Опять укол?

— Это будет быстро, Алина, — Уилбур посмотрел на неё с неожиданной нежностью. — Я сделаю «сонную капельку», ты даже не почувствуешь. Но если мы уйдём сейчас, будет хуже. Вилли, сядь. Пожалуйста.

Елена мягко подошла к Вилли и коснулась его рукава. — Мистер Вонка, пожалуйста, подождите в коридоре. Так Алине будет спокойнее, она не будет видеть вашего волнения, — прошептала она. Затем она протянула девочке пушистого плюшевого мишку в маленьком докторском халате. — Смотри, Алина, это твой помощник. Он будет держать тебя за лапку.

Но Алина, почувствовав, что папа может уйти, вцепилась в его руку. Крупные слёзы покатились по её щекам. — Нет! Папочка, не уходи! Пожалуйста! — её плач эхом отозвался в стерильной тишине кабинета.

Вилли выпрямился, его глаза сверкнули из-под полей цилиндра. — Я никуда не уйду, — отрезал он, глядя на Елену. — Моя дочь напугана, и я останусь здесь, чего бы мне это ни стоило!

Уилбур в это время проверял бормашину. Раздался характерный тонкий свист инструмента, от которого у Вилли по спине пробежал холодок. Доктор Вонка-старший медленно повернулся к сыну. Его лицо было непроницаемым, как гипсовая маска.

— Хорошо, — сухо произнёс Уилбур, указывая инструментом на кресло. — Оставайся. Но не стой над душой и не устраивай сцен, Вилли. Ты только мешаешь процессу. А если будешь продолжать в том же духе, то следующим в это кресло сядешь ты сам — я давно хотел проверить твои коренные зубы после всех этих шоколадных рек.

Вилли сглотнул, мгновенно притихнув и усаживаясь обратно на стул, но руку Алины так и не выпустил. Уилбур кивнул Елене, и та начала подносить анестезию. — Слушай меня, Алина, — голос дедушки стал неожиданно низким и размеренным. — Сейчас я побрызгаю «замораживающим снегом», а потом ты просто почувствуешь небольшое давление. Смотри на папу, он никуда не уходит.

Лечение Алины прошло на удивление гладко. Под мерное жужжание приборов и тихий голос дедушки девочка расслабилась и... уснула. Детская анестезия и пережитое волнение сморили её. Уилбур работал с ювелирной точностью, накладывая световую пломбу так аккуратно, будто восстанавливал бесценный фарфор. Когда он закончил, он осторожно взял внучку на руки и переложил её на мягкую кушетку в углу кабинета, укрыв пледом.

Вилли, наблюдавший за этим с замиранием сердца, облегчённо выдохнул. Он поднялся со стула, но его длинный фиолетовый фрак зацепил тяжёлую папку с историями болезней на краю стола. Папка с грохотом рухнула на пол, рассыпав листы. Алина даже не пошевелилась, а вот Уилбур медленно выпрямился и посмотрел на сына ледяным взглядом.

— Теперь ты, — коротко бросил он, указывая на освободившееся кресло.

— О, нет-нет! — Вилли замахал руками, пятясь к двери. — У меня всё чудесно! Мои зубы — это сталь, закалённая в карамели! Мне нужно бежать, там... там умпа-лумпы без меня не знают, в какую сторону мешать нугу!

— Сядь. В. Кресло. Вилли, — Уилбур произнёс это так, что даже воздух в кабинете, казалось, похолодел. — Или я аннулирую печать в обходном листе Алины прямо сейчас.

Вилли, ворча и поправляя цилиндр, нехотя опустился в кресло. Как только лампа осветила его рот, Уилбур замер. Елена, заглянувшая через плечо доктора, тихо ахнула. В кабинете повисла звенящая тишина.

— Вилли... — голос Уилбура дрогнул от смеси гнева и профессионального ужаса. — Я знал, что ты ешь много сахара. Но это... это катастрофа. У тебя четырнадцать кариозных полостей, три пульпита и зубной камень размером с Гибралтарскую скалу. Как ты вообще можешь жевать?

— Я... я просто глотаю шоколад целиком, — пробормотал Вилли, чувствуя себя маленьким мальчиком, которого поймали за кражей варенья. — Это экономит время.

— Ты запустил себя до такой степени, что нам понадобится месяц ежедневных визитов, — Уилбур сокрушённо покачал головой. — Ты создаёшь величайшие сладости в мире, но совершенно забыл, что за них нужно платить. Мы начнём сегодня. Елена, готовьте самый мощный анестетик. У нас впереди долгий путь.

Дверь кабинета тихо приоткрылась, и вошла мама Алины. Увидев мирно спящую дочку, она с благодарностью кивнула Уилбуру. Доктор осторожно передал ей спящую внучку, и они покинули кабинет. Вилли проводил их тоскливым взглядом, понимая, что его единственный «живой щит» только что исчез за поворотом.

Как только дверь закрылась, Уилбур повернулся к столу с инструментами, а Елена начала сосредоточенно смешивать препараты. Вилли понял: это его шанс! Он на цыпочках, стараясь не шуршать своим ярким фраком, двинулся к выходу. Его рука уже почти коснулась дверной ручки, когда он почувствовал, как чья-то крепкая рука схватила его за шиворот, прямо как нашкодившего котёнка.

— И куда это мы собрались, Вильгельм? — раздался над ухом ледяной голос отца. Уилбур, несмотря на возраст, обладал хваткой профессионального борца. — Обходной лист Алины подписан, но твой «обход» только начинается.

— Мне... мне срочно нужно проверить температуру в цехе карамельных тростей! — пропищал Вилли, болтая ногами в воздухе. — Это вопрос международного масштаба!

— Сядь! — Уилбур буквально втиснул сына в кресло и нажал на рычаг, опуская спинку. — Елена, держите его за плечи.

Когда Уилбур поднёс зеркальце, Вилли повёл себя как самый капризный ребёнок в мире. Он начал крутить головой из стороны в сторону, зажмурился и плотно сжал губы, мыча что-то нечленораздельное.

— Вилли, не заставляй меня использовать расширитель, — строго сказал Уилбур, нависая над ним. — Ты ведёшь себя хуже пятилетнего мальчика. Алина сидела спокойно, а ты, великий шоколатье, боишься простого осмотра? Открой рот, иначе я расскажу всем умпа-лумпам, что их хозяин боится зубной щётки!

Уилбур Вонка был старым мастером не только в медицине, но и в психологии. Пока Вилли возмущённо размахивал руками, доказывая, что его зубы сделаны из особого сорта неразрушимого ириса, отец внезапно указал на окно: «Смотри, Вилли, это что, твой розовый стеклянный лифт летит?»

Вилли на долю секунды замер и повернул голову. Этого мгновения Уилбуру хватило, чтобы с ловкостью фокусника ввести обезболивающее. Вилли только охнул, почувствовав лёгкий укол, и его челюсть начала стремительно неметь. Но когда он увидел, как отец откладывает шприц и берёт в руки блестящие стальные щипцы, паника захлестнула его с новой силой.

— НЕТ! Только не это! — взвыл Вилли. Он начал вырываться с такой яростью, что Елена, пытавшаяся придержать его за плечи, отскочила в сторону, едва не повалив лоток с инструментами. Вилли извивался в кресле, как пойманный угорь, его цилиндр отлетел в угол, а трость с набалдашником с грохотом покатилась по полу.

Уилбур навалился на сына всем весом, пытаясь зафиксировать его голову. — Елена, быстро! Подай медицинские ремни! — крикнул он. — Мы не можем позволить ему нанести себе травму!

В этот момент Вилли, окончательно потеряв контроль от ужаса, резко дернулся и... укусил отца за руку, которой тот придерживал его подбородок. Уилбур вскрикнул от неожиданности и боли, отдёрнув руку. На белой перчатке проступило красное пятно.

— Ты... ты укусил меня? — Уилбур посмотрел на сына взглядом, в котором смешались гнев и глубокая печаль. — Собственного отца, который пытается спасти тебя от заражения крови? Елена, привязывайте его. Это уже не просьба, это медицинская необходимость.

Вилли замер, тяжело дыша. Его глаза расширились от осознания того, что он только что сделал, но страх перед инструментами всё ещё был сильнее стыда.

Пока Уилбур с ледяным спокойствием стягивал повреждённую перчатку и обрабатывал место укуса, Вилли извивался в кресле так, будто оно было раскалено. Его фиолетовый фрак помялся, а волосы растрепались. Елена пыталась накинуть ремешок на его лодыжку, но Вилли лягался, как дикий мустанг.

— Вильгельм! — голос отца прозвучал подобно грому. Уилбур подошёл к креслу, нависая над сыном. — Посмотри на меня. У нас есть два пути. Либо ты сейчас замираешь, и я удаляю этот гнилой зуб за десять секунд, либо я вызываю доктора Питерсона из соседнего блока. Вдвоём мы скрутим тебя и проведём полную санацию под общим наркозом. Выбирай.

Вилли замер на секунду, его глаза лихорадочно бегали по кабинету. Упоминание «доктора Питерсона» и «общего наркоза» звучало для него как смертный приговор. Но вместо того чтобы сдаться, его мозг, привыкший находить выходы из самых невероятных ситуаций на фабрике, выдал иное решение.

— Третий вариант! — прошамкал онемевшим ртом Вилли. — Свобода или... шоколад!

С невероятной ловкостью он вывернулся из-под рук Елены, оттолкнул подставку с инструментами и в два прыжка оказался у подоконника. Кабинет находился на втором этаже, и под окном росли густые кусты сирени. Вилли уже распахнул створку, и холодный уличный воздух ворвался в стерильное помещение.

— Вилли, не смей! Ты же взрослый человек! — крикнул Уилбур, бросаясь к нему. — У тебя половина рта под анестезией, ты даже говорить нормально не можешь!

— Лутше прыгнуть, шем дать вам копатьша в моих шубах! — выкрикнул Вилли, занося ногу над карнизом. Он был готов на всё, лишь бы не чувствовать холодную сталь щипцов в своём рту.

Вилли уже чувствовал кожей прохладу вечернего воздуха и почти ощущал мягкость кустов сирени под окном. Он уже приготовился к прыжку, который вошёл бы в историю как самый дерзкий побег от стоматолога, но судьба в лице Уилбура Вонки распорядилась иначе.

Раздался резкий звук натянутой ткани. Уилбур, проявив завидную для своего возраста реакцию, мёртвой хваткой вцепился в длинные фалды фиолетового фрака сына. Вилли замер в нелепой позе: одна нога на подоконнике, другая болтается над бездной, а сам он накренился вперёд, как носовая фигура на корабле.

— Пуштите! Это нашсилие над личноштью! — вопил Вилли, пытаясь оттолкнуться от рамы, но онемевшая челюсть превращала его протест в невнятное бульканье.

— Насилие — это то, что ты сотворил со своим здоровьем, Вильгельм! — прорычал Уилбур, натягивая фрак на себя, как канат в спортивном состязании. — Елена, помогите мне! Тяните его за пояс!

Вдвоём они буквально втащили брыкающегося шоколатье обратно в кабинет. Вилли рухнул на кафельный пол, тяжело дыша и поправляя растрёпанные кудри. Его знаменитая самоуверенность окончательно испарилась, уступив место чистому, детскому отчаянию.

Уилбур захлопнул окно и повернул шпингалет. — Всё. Игры закончились. Ты ведёшь себя безответственно не только как пациент, но и как отец. Что бы сказала Алина, увидь она своего папу, прыгающего из окон, лишь бы не лечить зубы? Ты хочешь, чтобы она тоже выросла с этим глупым страхом?

Эти слова ударили Вилли больнее, чем любая бормашина. Он затих, глядя на свои лакированные туфли. Образ дочки, которая так храбро держалась в этом самом кресле, всплыл перед глазами.

— Ладно... — прошептал он, поднимаясь с пола. — Но обещайте... обещайте, что это будет не больнее, чем укус сахарного дракона.

— Обещаю, — смягчился Уилбур. — Садись. На этот раз мы используем ремни, чтобы ты снова не решил «полетать».

Как только кожаные ремни надёжно зафиксировали руки и ноги Вилли, Уилбур действовал молниеносно. Один точный рывок щипцами — и больной зуб, доставлявший столько хлопот, оказался в лотке. Вилли вскрикнул, но звук утонул в мягкой обивке кресла. Однако это было лишь начало. Уилбур взял в руки бормашину, и её тонкий, пронзительный свист заполнил комнату.

— Нет... только не сверло... — прохрипел Вилли, его зрачки расширились от ужаса. Он попытался дернуться, но ремни держали крепко. Когда холодный наконечник коснулся эмали, Вилли зажмурился. По его щекам покатились настоящие слёзы — не столько от боли, сколько от чувства полной беспомощности и детского отчаяния. Он, великий Вилли Вонка, был побеждён обычным стоматологом в белом халате.

Спустя бесконечные сорок минут Уилбур наконец выключил аппарат и наложил финальный слой световой пломбы. Вилли выглядел так, будто только что пережил шторм в океане глазури: бледный, вымотанный, с потухшим взглядом. Уилбур молча снял перчатки и кивнул ассистентке:

— Елена, приберите здесь всё. На сегодня достаточно. Мы закончили.

Пока Вилли приходил в себя, Уилбур отошёл к столу и набрал номер жены сына. Его голос был твёрд и не терпел возражений:

— Здравствуй. Это Уилбур. Да, Алина уже дома? Хорошо. Слушай внимательно: Вилли остаётся у меня. Нет, это не обсуждается. Я только что заглянул в его рот, и там... там руины, а не зубы. Он запустил себя до критического состояния. Я буду лечить его каждый день в течение месяца. Пока я не приведу его челюсть в полный порядок, я его из клиники и своего дома не выпущу. Он вёл себя как капризный ребёнок, даже укусил меня, так что теперь он под моим личным надзором. Пришли ему сменную одежду и его любимую пижаму. Завтра в девять утра у нас следующий сеанс.

Вилли слушал этот разговор, бессильно уронив голову на грудь. Он понял: его «шоколадное королевство» на время осталось без короля, а сам он попал в плен к самому строгому целителю в мире.