Бродячие псы: Тайна ледяного сна

Тишина в секретном убежище Николая Гоголя была почти осязаемой, если не считать прерывистого дыхания Фёдора. Николай, обычно не затыкающийся ни на секунду, сейчас молчал. Он осторожно уложил своего «дорогого друга» на огромный диван, заваленный подушками и разноцветными лоскутами ткани. Фёдор выглядел непривычно хрупким: его бледная кожа казалась почти прозрачной, а на щеках горел болезненный румянец.

— Ну надо же, Дос-кун, — прошептал Гоголь, поправляя край тяжёлого одеяла. — Ты ведь всегда всё просчитываешь на десять шагов вперёд. Неужели ты не заметил, как коварный вирус пробрался в твою крепость разума? Это ли не истинная несвобода — когда собственное тело предаёт тебя?

Николай приложил ладонь ко лбу Фёдора и тут же отдёрнул её. Жар был пугающим. В этот момент Фёдор что-то неразборчиво пробормотал во сне, его пальцы судорожно сжали край одеяла. Гоголь замер. Он знал, что Фёдор — опаснейший человек в мире, но сейчас он видел лишь измученного юношу, который слишком долго нёс на своих плечах груз целого мира.

Вдруг пространство в углу комнаты исказилось. Из небольшого портала, который Николай забыл закрыть, выпала старая книга — та самая, которую Фёдор читал до похищения. Но что-то было не так. Страницы книги светились странным, пульсирующим багровым светом. Гоголь прищурился. Его интуиция, отточенная сотнями смертельных трюков, кричала об опасности.

— Ой-ой, кажется, это не просто простуда, — Николай вскочил на ноги, материализуя в руке одну из своих карт. — Неужели кто-то посмел использовать способность против моего Феденьки, пока я был занят фокусами?

Багровый свет от книги начал медленно расползаться по полу, принимая форму тонких, похожих на вены нитей, тянущихся к спящему Фёдору. Гоголь понял: это ментальная ловушка, «Книжный паразит», который питается разумом гениев, когда их иммунитет ослабевает. Если нити коснутся Фёдора, он может никогда не проснуться, оставшись запертым в лабиринте собственных кошмаров.

Николай широко улыбнулся, хотя в его глазах не было ни капли веселья. Он распахнул свой плащ-портал, готовый к самому безумному представлению в своей жизни.

Комната была погружена в мягкий полумрак, нарушаемый лишь тихим тиканьем настенных часов, которые Гоголь, вероятно, украл из какого-нибудь антикварного магазина. Фёдор открыл глаза, чувствуя, как каждое веко весит по тонне. Голова гудела, а во рту пересохло, словно он провёл неделю в пустыне. Но самым странным было не это — на губах осталось мимолётное, необъяснимое ощущение тепла, которое никак не вязалось с ознобом от лихорадки.

— Очнулся! — голос Николая прозвучал чуть выше обычного, в нём не было привычной театральной раскатистости. — А я тут как раз... э-э... инвентаризацию аптечки проводил! Да, именно!

Фёдор приподнялся на локтях, одеяло соскользнуло с его плеч. Он прищурился, пытаясь сфокусировать взгляд на Гоголе. Николай стоял у края кровати, сжимая в руках поднос с лекарствами так сильно, что костяшки пальцев побелели. Но что действительно привлекло внимание Достоевского, так это лицо шута. Обычно бледное, сейчас оно пылало ярким румянцем, который не мог скрыть даже тусклый свет лампы.

— Николай, — тихо произнёс Фёдор, его голос охрип. — Почему ты так на меня смотришь? И почему ты... такой красный? Неужели ты тоже заразился?

Гоголь вздрогнул и едва не выронил стакан с водой. Он засуетился, выставляя баночки с таблетками в ряд, словно выстраивал армию оловянных солдатиков. Его движения были дёрганными, лишёнными привычной грации.

— Заразился? Я? Ха-ха! Свободный человек не может заразиться жалкими бактериями! — Николай нервно поправил свою косу. — Просто здесь слишком жарко! Да, отопление работает на полную мощность! Пей давай, а то твои гениальные мозги окончательно расплавятся.

Фёдор принял стакан, его пальцы на мгновение коснулись пальцев Николая. Гоголь отдёрнул руку, словно обжёгся. Достоевский замер, внимательно наблюдая за напарником. В его голове, несмотря на туман болезни, начали складываться кусочки пазла. Он помнил порталы, помнил укус за палец, но что произошло в тот час, пока он был без сознания? Взгляд Фёдора упал на зеркало в углу, а затем снова на смущённого Гоголя.

— Ты ведёшь себя нелогично, Коля, — прошептал Фёдор, делая глоток воды. — Твой пульс учащён, а зрачки расширены. Ты что-то скрываешь?

— Что я могу скрывать от тебя? — Гоголь раскинул руки в своём излюбленном широком жесте, но на этот раз он выглядел не как триумфатор, а как актёр, забывший слова в середине монолога. — Я — открытая книга! Читай, изучай, делай пометки на полях!

Фёдор медленно поставил стакан на тумбочку. Болезнь всё ещё тянула его в сон, но любопытство — то самое холодное, аналитическое любопытство — заставляло его бодрствовать. Он внимательно посмотрел на Николая, замечая, как тот избегает прямого зрительного контакта, что для Гоголя было практически невозможно.

— Книги не краснеют, Николай, — тихо заметил Фёдор. — И книги не вздрагивают от случайного прикосновения. Ты похитил меня, чтобы «спасти», но сейчас ты выглядишь так, будто сам нуждаешься в спасении. Твоё поведение... оно выбивается из привычного паттерна хаоса.

Гоголь вдруг замер. Его плечи опустились, а вечная ухмылка на мгновение исчезла, уступив место странному, почти болезненному выражению. Он подошёл ближе и сел на край кровати, заставив матрас прогнуться. Расстояние между ними сократилось до опасного. Фёдор почувствовал запах снега и чего-то сладкого — должно быть, Гоголь опять таскал леденцы.

— Ты всегда говоришь о свободе, Дос-кун, — голос Николая стал низким, почти шёпотом. — О свободе от эмоций, от привязанностей, от грехов. Но знаешь, что самое несвободное в этом мире? Это импульс. Тот самый, который заставляет тебя сделать что-то прежде, чем твой гениальный мозг успеет сказать «стоп».

Фёдор прищурился. Он почувствовал, как жар в его теле странным образом резонирует с напряжением, исходящим от Николая. В голове промелькнула догадка, настолько иррациональная, что он почти отбросил её. Но факты говорили сами за себя.

— Ты сделал что-то, пока я был в забытьи, — утвердительно произнёс Фёдор. — И это «что-то» пугает тебя больше, чем перспектива быть пойманным Ищейками. Неужели великий шут испугался собственной человечности?

Гоголь резко вскинул голову, его глаза сверкнули. Он схватил Фёдора за плечи, не сильно, но ощутимо.

— А если и так? Если я решил проверить, каков на вкус твой «грех»? — он вызывающе улыбнулся, но его руки слегка дрожали.

— Шутка! Шутка! Ха-ха-ха! — Николай закружился по комнате, взмахивая полами своего плаща, словно огромная белая птица, попавшая в ловушку. — Феденька, ты только посмотри на себя! Твой мозг совсем перегрелся, раз ты ищешь скрытые смыслы в обычном проветривании помещения! Хи-хи-хи!

Он резко остановился и, всё ещё не глядя Фёдору в глаза, указал пальцем на кровать. Его лицо всё ещё пылало, контрастируя с белизной волос.

— Ложись! Живо! Больным полагается спать и видеть сны о захвате мира, а не допрашивать своих спасителей! Если ты не уснёшь, я... я заставлю тебя слушать мои анекдоты до самого утра! А это, поверь, пытка похуже карцера!

Фёдор медленно опустился на подушки, не сводя взгляда с мечущегося по комнате Гоголя. В его голове выстроилась чёткая логическая цепочка. Необъяснимое тепло на губах, паника Николая, его нежелание приближаться сейчас... Всё это указывало на один-единственный факт, который выходил за рамки их привычных отношений «союзников-убийц».

— Ты плохой лжец, когда дело касается твоих собственных чувств, Николай, — тихо произнёс Фёдор, прикрывая глаза. — Твой смех звучит на две октавы выше обычного. Ты боишься не того, что я узнаю правду. Ты боишься того, что эта правда делает тебя «обычным».

Гоголь замер у окна. Его весёлость испарилась так же быстро, как и появилась. Он прижал ладонь к стеклу, оставляя на нём запотевший след.

— Обычным? — переспросил он без тени иронии. — Быть обычным — значит быть рабом своих желаний. А я хочу быть свободным, Фёдор. Даже от тебя. Особенно от того, что я чувствую, когда ты вот так... беспомощно засыпаешь у меня на руках.

Фёдор уже не слышал последних слов. Лекарство начало действовать, погружая его в глубокий, на этот раз спокойный сон. Но на краю сознания осталась мысль: когда он проснётся, правила их игры изменятся навсегда.

Утро ворвалось в убежище Гоголя яркими лучами, которые бесцеремонно плясали на лице Фёдора. Достоевский проснулся с удивительной ясностью в голове. Жар спал, оставив после себя лишь лёгкую слабость. Он сел в постели, поправляя воротник своей рубашки, и заметил Николая, который с преувеличенным усердием пытался приготовить завтрак, используя свои порталы для перемещения сковородок.

— Доброе утро, Николай, — негромко произнёс Фёдор. — Ты выглядишь... уставшим. Неужели ты всю ночь охранял мой покой? Или тебя мучили какие-то неразрешимые вопросы?

Гоголь едва не выронил лопатку. Он обернулся, натянув на лицо самую широкую и фальшивую улыбку из своего арсенала.

— Феденька! Ты воскрес! Какое чудо! Я уже собирался заказывать панихиду... или клоунов! — он нервно рассмеялся. — Я просто наслаждался тишиной. Ты во сне такой молчаливый, даже скучно!

Фёдор медленно поднялся и подошёл к столу. Он остановился совсем рядом с Николаем, заставив того инстинктивно отпрянуть.

— Знаешь, — Фёдор коснулся пальцами своих губ, задумчиво прищурившись, — мне снился очень странный сон. Будто в комнату залетела редкая птица. Она была такой тихой, что я почти почувствовал её прикосновение. Как ты думаешь, Коля, бывают ли птицы, которые крадут чужое дыхание, пока человек спит?

Лицо Гоголя моментально сменило цвет с бледного на пунцовый. Он начал лихорадочно жонглировать яблоками, которые вытащил из плаща.

— Птицы? Дыхание? Ха-ха! Это всё побочные эффекты сиропа от кашля! Там наверняка были травы, вызывающие галлюцинации! Я же говорил, что медицина — это несвобода для разума!

— Возможно, — Фёдор едва заметно улыбнулся, его взгляд был пронзительным. — Но ощущение было таким реальным. Словно кто-то совершил очень смелый, но крайне нелогичный поступок. Поступок, который противоречит всем правилам этого человека. Ты ведь ценишь сюрпризы, Николай. Не так ли?

Гоголь замер, одно яблоко упало ему прямо на голову, но он даже не шелохнулся. Он чувствовал, как Фёдор медленно, слой за слоем, снимает с него защиту, оставляя его безоружным перед собственной правдой.

— Феденька, ты бредишь от болезни! Прекрати! — Николай замахал руками так сильно, что его цилиндр едва не слетел с головы. — Это всё лихорадка! Твои нейроны устроили дискотеку и показывают тебе галлюцинации в стиле дешёвых мелодрам! Я — Николай Гоголь, символ абсолютной свободы, а не какой-то там... сиделка из романтических книжек!

Фёдор не шелохнулся. Он продолжал наблюдать за тем, как Николай пытается буквально «заболтать» реальность. Достоевский медленно сделал шаг вперёд, его движения были тихими и плавными, как у кошки. Несмотря на недавнюю слабость, в нём чувствовалась пугающая уверенность.

— Бред, говоришь? — Фёдор склонил голову набок. — Странно. Мой бред обычно связан с числами, планами и структурой мира. Он никогда не бывает таким... тёплым. И он никогда не оставляет после себя привкус вишнёвой гигиенической помады, которую ты, если мне не изменяет память, купил в прошлом месяце ради шутки.

Гоголь застыл на месте, словно его поразила молния. Он медленно потянулся к своему карману, где действительно лежала та самая помада, и тут же отдёрнул руку, будто обжёгся. Его лицо приняло совершенно невообразимый оттенок малинового.

— Это... это была дегустация! — выпалил он, пятясь к стене. — Я проверял, не отравлена ли она! Вдруг Ищейки подменили мой реквизит! Да, именно так! Я спасал твою жизнь, проверяя всё на себе!

— Ты очень самоотвержен, Николай, — Фёдор подошёл ещё ближе, остановившись в паре сантиметров от Гоголя. — Но почему тогда твоё сердце сейчас бьётся так громко, что я слышу его даже отсюда? Неужели ты так боишься, что я... расстроюсь? Или ты боишься, что мне понравилось?

Николай прижался спиной к холодной стене, чувствуя, как порталы в его плаще непроизвольно открываются и закрываются от волнения. Он оказался в ловушке, которую не мог просто перепрыгнуть.

Тишина, воцарившаяся в комнате после этого стремительного жеста, была настолько густой, что её можно было резать ножом. Фёдор медленно отстранился, его лицо оставалось спокойным, лишь в глубине глаз плясали искорки торжества. Он смотрел, как Николай превращается из великого фокусника в заикающегося мальчишку.

— Ф-феденька... т-ты... ч-что... — Николай не договорил. Его мозг, обычно работающий со скоростью света, выдал критическую ошибку.

В следующую секунду Гоголь, издав нечленораздельный звук, похожий на писк испуганной птицы, буквально «схлопнулся». Он не воспользовался порталом, чтобы улететь в другую страну, нет — он выбрал самое приземлённое и абсурдное убежище. Шут нырнул под кровать, свернувшись там плотным комом из своей пышной шинели.

— Не смотри! — донёсся из-под кровати приглушённый, обиженный голос. — Я мираж! Галлюцинация! Плод твоего больного воображения! А на миражи нельзя так долго смотреть, это вредно для зрения! Уходи, исчезни, растворись в пространстве!

Фёдор слегка наклонился, свесив руку с кровати. Он слышал, как Николай там, внизу, смешно сопит, пытаясь стать как можно меньше.

— Миражи не заикаются, Коля, — мягко произнёс Достоевский. — И миражи не пахнут вишней. Ты сам сказал, что хочешь быть свободным. Разве свобода — это не возможность делать то, что ты хочешь, не прячась под кроватью после первого же ответного хода?

— Это был стратегический отход! — выкрикнул Гоголь, ещё сильнее надувая щёки. — Я просто... я проверял прочность пола! Да! И вообще, это нечестно! Ты должен был возмущаться, требовать объяснений, а ты... ты нарушил все законы драматургии!

Фёдор тихо рассмеялся — редкий звук, который заставил Гоголя под кроватью на мгновение затихнуть.

— Я просто вернул тебе твой долг, Николай. Теперь мы квиты. Или ты хочешь продолжить «эксперимент»?

— Коля, — голос Фёдора звучал обманчиво мягко, но в нём слышались стальные нотки, не терпящие возражений. — Я всё ещё жду свой чай. И... подтверждение того, что я не блефую. Вылезай. Не заставляй меня применять более радикальные методы убеждения.

Гоголь, услышав это, почувствовал, как остатки его самообладания рассыпаются, словно карточный домик на ветру. Его лицо, и без того пунцовое, теперь могло бы соревноваться по яркости с самым спелым томатом.

— Нет, нет, нет, нет и ещё раз нет! — закричал он, его голос сорвался на комичный писк. — Ни в коем случае! Свободный человек имеет право на территориальную неприкосновенность подкроватного пространства! Это моя суверенная республика! Уходи, злой демон, я не поддамся на твои провокации!

Фёдор вздохнул, и в этом вздохе чувствовалось бесконечное терпение человека, привыкшего иметь дело с безумцами. Он наклонился ниже, его пальцы крепко обхватили край белой шинели Николая. Одним резким, но выверенным движением он потянул Гоголя на себя.

— Эй! Эй-эй-эй! Грабёж! Похищение клоуна среди белого дня! — Николай в панике вцепился в деревянную ножку кровати так сильно, что костяшки его пальцев побелели. — Помогите! Нарушаются права человека на личное безумие!

Ситуация выглядела абсурдно: один из самых опасных преступников мира, Фёдор Достоевский, с невозмутимым видом пытался вытащить из-под кровати своего напарника, который упирался ногами в пол и цеплялся за мебель, словно кот, которого пытаются затащить в ванную. Шинель натянулась, пуговицы жалобно звякнули.

— Твоё сопротивление нелогично, Николай, — спокойно заметил Фёдор, продолжая тянуть. — Ты ведь сам хотел «сблизиться» со мной, чтобы понять мою природу. Считай это полевым исследованием. Ну же, выходи. Или мне придётся залезть туда к тебе?

Эта угроза подействовала на Гоголя как удар током. Представить Фёдора, забирающегося под кровать в своём меховом шапке, было выше его сил. Его хватка на мгновение ослабла, и этого было достаточно.

Фёдор резко дёрнул за край шинели, и Николай, не ожидавший такой физической прыти от «умирающего» напарника, с коротким вскриком вылетел из-под кровати. Он попытался было сгруппироваться и оттолкнуться от пола, чтобы в один прыжок оказаться у окна, но Фёдор действовал на опережение. Перехватив Гоголя за плечи, он повалил его на матрас.

— Ой! — Николай шлёпнулся на мягкие подушки, его цилиндр окончательно съехал набок. Он предпринял ещё одну попытку подпрыгнуть, словно заведённая пружина, но Фёдор навис сверху, прижимая его своим весом и фиксируя запястья шута. Гоголь снова мило шлёпнулся обратно, чувствуя, как ловушка захлопнулась.

Фёдор улыбнулся — той самой редкой, пугающе-спокойной улыбкой, от которой у врагов «Крыс мёртвого дома» обычно холодела кровь. Но сейчас в этой улыбке было что-то иное, почти нежное.

— Ты куда это убегаешь от больного, Коля? — тихо спросил Фёдор, глядя прямо в расширенные зрачки Гоголя. — Разве это вежливо — бросать того, кого ты сам решил спасти? Я ведь всё ещё жду подтверждения... и чай.

Николай замер, его сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Он попытался вернуть себе привычную маску безумного шута, надул щёки и выдавил из себя нервный смешок.

— Феденька! — воскликнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты слишком тяжёлый для больного! Твои грехи, должно быть, весят целую тонну! Или ты специально наелся свинцовых пуль перед сном? Пусти, пусти, а то я превращусь в блинчик, а блины не умеют заваривать чай!

— Вес грехов — величина постоянная, — парировал Фёдор, не ослабляя хватки. — А вот твоя честность — величина переменная. Ты так отчаянно шутишь, Николай, потому что боишься тишины между нами. Боишься, что в этой тишине я услышу то, что ты не решаешься произнести вслух.

Гоголь затих. Его взгляд метался по лицу Фёдора, ища хоть малейший признак того, что это всё — лишь очередная манипуляция. Но он видел лишь отражение собственного смятения.

Фёдор не стал больше слушать оправдания. Он наклонился ещё ниже и накрыл губы Николая своими, пресекая любой поток бессвязных шуток. Это не было похоже на ту мимолётную нежность, что почудилась Фёдору во сне — это был захват, утверждение власти, холодное и одновременно обжигающее.

Достоевский чувствовал, как Николай под ним задыхается от неожиданности и смущения. Гоголь попытался слабо оттолкнуть его, упираясь ладонями в грудь Фёдора, но это лишь раззадорило «демона». Фёдор прижал его к матрасу ещё сильнее, лишая малейшей возможности для манёвра. Его пальцы скользнули к длинной белой косе Николая и резко, властно натянули её, заставляя шута невольно запрокинуть голову.

Николай застыл. Его лицо пылало так сильно, что казалось, он сейчас самовоспламенится. Сердце в груди совершало безумные кульбиты, а в голове не осталось ни одной остроумной мысли. Он замер, боясь даже дыхнуть, надеясь, что если он превратится в неподвижную куклу, Фёдор потеряет интерес и прекратит эту сладкую пытку.

Больше всего на свете Николай сейчас мечтал провалиться сквозь кровать, исчезнуть в одном из своих порталов и оказаться на другом конце света, но железная хватка Фёдора и тяжесть его тела пригвождали его к месту. Он чувствовал себя птицей, которую не просто поймали, а решили приручить самым радикальным способом.

— Ты так притих, Николай, — прошептал Фёдор, едва отстранившись, но всё ещё удерживая его за косу. — Куда же делась твоя жажда свободы? Или ты наконец понял, что самая страшная тюрьма — это не стены, а тот, кто держит ключ от твоего сердца?

Фёдор наблюдал за тем, как Николай отчаянно зажмурился, словно это могло создать непроницаемый барьер между ними. Достоевский чувствовал каждое судорожное дыхание напарника, каждую дрожь его тела, прижатого к кровати.

— Ты же понимаешь, что это не работает? — голос Фёдора был тихим, вибрирующим прямо у самого уха Гоголя. — Я не позволю тебе просто исчезнуть, даже не надейся. Твои порталы бессильны, когда ты заперт внутри собственных чувств, Коля.

Николай, не открывая глаз, чувствуя, как жар заливает уже не только лицо, но и шею, наконец выдавил из себя возмущённый возглас:

— Ты... ты просто издеваешься! Это психологическое давление! Это негуманно по отношению к клоунам! — он попытался дёрнуться, но хватка Фёдора на его косичке лишь слегка усилилась, напоминая о том, кто здесь контролирует ситуацию.

Фёдор снова наклонился, его дыхание коснулось щеки Николая. Он замер в миллиметре от его губ, наслаждаясь тем, как Гоголь буквально каменеет под ним.

— Как ты догадался? — с лёгкой, почти мурлыкающей интонацией произнёс Достоевский. — Но признай... тебе это даже немного нравится. Твоё сердце говорит куда громче, чем твои протесты. Ты ведь всегда хотел, чтобы кто-то смог удержать тебя, не так ли? Кто-то, чья воля сильнее твоего желания сбежать.

Гоголь почувствовал, как мир вокруг окончательно сузился до этой комнаты, этой кровати и этого невыносимого человека сверху. Он хотел возразить, хотел выкинуть какую-нибудь безумную шутку, но слова застряли в горле. Фёдор медленно провёл свободной рукой по его щеке, заставляя Николая невольно вздрогнуть.

— Феденька... это просто некультурно! — выпалил Николай, пытаясь найти хоть какой-то логический аргумент в этом хаосе чувств. — Прекрати немедленно! Ляг на кровать и поспи, тебе нужны силы для мирового господства, а не для... этого!

Фёдор лишь тихо усмехнулся, и этот звук, вибрирующий в его груди, отозвался дрожью во всём теле Гоголя. Достоевский не собирался отступать. Напротив, он медленно и демонстративно провернул белую косичку в своей руке, наматывая её на пальцы, словно шёлковый канат, и снова натянул её, заставляя Николая замолчать.

В следующий миг Фёдор снова накрыл его губы своими, на этот раз ещё более настойчиво. Николай почувствовал, как остатки воздуха покидают его лёгкие. Он начал задыхаться — не столько от физического давления, сколько от невыносимого, парализующего смущения, которое накрыло его с головой, как ледяная волна.

Фёдору же, казалось, именно это и доставляло истинное удовольствие. Он чувствовал, как отчаянно бьётся пульс Николая под его пальцами, как тот замирает, боясь пошевелиться, и как его сопротивление медленно тает, превращаясь в беспомощную покорность. Достоевский наслаждался этой властью над человеком, который клялся, что его нельзя приручить.

Гоголь чувствовал себя как рыба, выброшенная на берег: он открывал и закрывал глаза, его пальцы судорожно комкали простыни, а в голове пульсировала только одна мысль: «Он же больной! Откуда у него столько сил?!» Но тело отказывалось слушаться, а магия порталов словно испарилась, оставив его один на один с этим пугающим и притягательным «демоном».