Ночь в Калифорнии была совсем не такой, как в Западной Вирджинии. Здесь воздух пах солью и жасмином, а не хлоркой и страхом. Жан Моро сидел на краю кровати в гостевой комнате дома Джереми, вцепившись пальцами в простыни. Рико был мёртв. Эта мысль должна была принести свободу, но пока она приносила только оглушительную пустоту.

Дверь тихо скрипнула. Джереми вошёл, неся два стакана воды. Он не включал свет, позволяя лунному сиянию мягко очерчивать контуры мебели.
— Опять не спишь? — тихо спросил он, присаживаясь на пол рядом с ногами Жана. Это была безопасная дистанция, которую Джереми соблюдал неукоснительно.

— В Гнезде тишина означала наказание, — голос Жана надломился. — Здесь слишком тихо, Джереми. Я всё жду, когда дверь распахнётся и... — он не договорил, но его плечи мелко задрожали.

Джереми поставил стаканы на тумбочку и медленно протянул руку, ладонью вверх. Предложение, а не приказ.
— Его здесь нет. И больше никогда не будет. Ты теперь «Троянец», Жан. А у нас в команде принято спать по ночам, чтобы утром выигрывать матчи. Но если тебе нужно поговорить — я здесь. Я никуда не уйду.

Жан посмотрел на руку Джереми. На его собственном лице всё ещё алела татуировка с цифрой «4» — клеймо, которое он ненавидел.
— Он называл меня своей собственностью. Столько лет я верил, что без его воли я даже дышать не имею права. А теперь его нет, и я... я не знаю, кто я такой, Джереми. Я просто кусок разбитого пластика.

— Ты не пластик, — Джереми подался чуть вперёд, его глаза светились искренним теплом. — Ты самый сильный человек, которого я знаю. Ты выжил там, где другие бы сломались в первый же день. И если ты не знаешь, кто ты, то позволь мне помочь тебе это выяснить. Начнём с малого: какой твой любимый цвет? Не тот, который тебе приказали любить, а твой собственный?

Жан замер. Вопрос был таким простым и в то же время невозможным.
— Я... я не знаю. Наверное, серый? Как небо перед грозой?

— Красивый выбор, — улыбнулся Джереми. — А мне нравится золотой. Как солнце на пляже. Знаешь, завтра мы пойдём к океану. Никаких тренировок, только песок и шум воды. Ты увидишь, что мир гораздо больше, чем чёрный и красный цвета Эвермора.

Жан впервые за вечер расслабил пальцы. Он всё ещё боялся, но присутствие Джереми действовало как обезболивающее.
— Почему ты это делаешь? — прошептал он. — Зачем тебе возиться с кем-то настолько... испорченным?

Джереми наконец коснулся кончиками пальцев колена Жана.
— Потому что ты не испорчен, Жан. Ты просто ранен. А раны заживают, если им дать время и немного света.

Джереми поднялся с пола и подошёл к комоду. Он достал небольшую коробочку, которую, судя по всему, приготовил заранее. Жан наблюдал за его движениями с настороженностью раненого зверя. В Гнезде любые манипуляции с внешностью были строго регламентированы Рико.

— Жан, посмотри на меня, — мягко произнёс Джереми, возвращаясь к кровати. — Эта цифра на твоём лице... она больше не имеет власти. Она лжёт. Она говорит, что ты четвёртый, что ты часть коллекции. Но ты — это ты.

Жан непроизвольно коснулся скулы, где под кожей застыли чёрные чернила.
— Она никогда не исчезнет, Джереми. Даже если я срежу кожу, я буду помнить, что она там была. Это клеймо собственности Морияма.

— Мы можем её свести лазером позже, если ты захочешь, — Джереми открыл коробочку. Внутри оказались профессиональные средства для грима. — Но прямо сейчас, этой ночью, я хочу предложить тебе кое-что другое. Мы можем скрыть её. Или... мы можем превратить её во что-то другое. В символ того, что ты сам выберешь.

Жан затаил дыхание.
— Превратить? Как?

— У меня есть специальный грим, который используют в кино. Он перекроет черноту полностью. Ты сможешь увидеть в зеркале Жана, а не «номер четыре». А если хочешь, я могу нарисовать поверх что-то временное. Что-то, что принадлежит только тебе. Что ты хочешь видеть, когда смотришь в зеркало?

Жан долго молчал, глядя на свои дрожащие руки. В его голове всё ещё звучал властный голос Рико, твердивший о никчёмности любого, кто не носит ворон на груди. Но голос Джереми был громче. Он был как тёплый калифорнийский ветер.
— Я хочу... — Жан запнулся. — Я хочу увидеть просто человека. Не игрока, не защитника, не собственность. Просто Жана.

Джереми кивнул, его взгляд был полон нежности. Он придвинулся ближе, и на этот раз Жан не отпрянул.
— Тогда позволь мне. Это будет наш маленький секрет до утра.

Джереми начал аккуратно наносить плотный крем на скулу Жана. Его прикосновения были невесомыми, почти как касание крыла бабочки. Жан закрыл глаза, чувствуя, как прохладная субстанция ложится на кожу, слой за слоем стирая его прошлое. В этой тишине, нарушаемой только их дыханием, Жан вдруг понял, что Рико действительно мёртв. Мёртв не только физически, но и здесь, в этой комнате, он теряет свою последнюю зацепку за душу Жана.

— Готово, — прошептал Джереми. — Открывай.

Джереми протянул ему небольшое зеркало. Жан с опаской взглянул в него. На него смотрел молодой человек с печальными, но удивительно живыми глазами. Кожа на скуле была чистой. Никакой четвёрки. Никакого Рико. Только Жан.

Слёзы, которые он сдерживал долгие годы, наконец обожгли глаза.
— Его нет, — выдохнул он, и это не был вопрос. — Его больше нет.

Жан отложил зеркало, но его пальцы всё ещё касались чистой кожи на скуле. Ощущение было непривычным, почти пугающим в своей новизне. Он перевёл взгляд на Джереми, который уже начал убирать кисти и баночки с гримом.

— Джереми, — голос Жана был едва слышным, — не уходи. Пожалуйста.

Джереми замер, его рука остановилась над крышкой коробки. Он медленно повернулся, внимательно вглядываясь в лицо Жана. В Гнезде просьбы были запрещены, там были только приказы и подчинение. Услышать от Жана «пожалуйста» было всё равно что увидеть, как распускается цветок посреди ледника.

— Я никуда не собирался, если ты об этом, — мягко ответил Джереми. — Но если ты хочешь, чтобы я остался прямо здесь... я останусь. Столько, сколько потребуется.

Жан неловко подвинулся, освобождая место на широкой кровати. Он чувствовал себя уязвимым, обнажённым без своей привычной брони из боли и безразличия.
— Когда я закрываю глаза, я всё ещё слышу звук его шагов в коридоре. Я слышу, как открывается замок. Если я усну один, я снова окажусь в подвале. Я снова буду... им.

Джереми без лишних слов забрался на кровать и сел рядом, прислонившись спиной к изголовью. Он не пытался обнять Жана, понимая, что любое резкое движение может быть воспринято как угроза.
— Тогда я буду твоим маяком, — сказал он. — Если тебе приснится подвал, просто прислушайся. Я буду звать тебя отсюда, из Калифорнии. Я буду напоминать тебе, что здесь пахнет океаном, а не сыростью.

Жан медленно опустил голову на подушку, но его взгляд был прикован к Джереми. Тот сидел в мягком свете ночника, воплощение спокойствия и уверенности.
— Расскажи мне что-нибудь, — попросил Жан. — О чём угодно. О «Троянцах», о море, о том, как ты провёл лето в детстве. Просто не молчи.

И Джереми начал говорить. Он рассказывал о том, как в первый раз встал на доску для сёрфинга и тут же свалился в воду, рассмешив всех чаек на побережье. О том, как Кат и Лайла спорили из-за цвета новой формы, пока тренер не заставил их обеих бегать круги. Его голос тёк ровно и плавно, как тёплый мёд, заполняя все трещины в разбитой душе Жана.

Постепенно веки Жана начали тяжелеть. Впервые за многие месяцы напряжение в его мышцах начало отпускать. Он больше не был «номером четыре». Он был Жаном Моро, который лежал в безопасном доме и слушал историю о золотистом ретривере, который украл сэндвич у капитана команды.

— Ты спишь? — тихо прошептал Джереми спустя час.

Жан не ответил. Его дыхание стало глубоким и ровным. Джереми улыбнулся и поправил одеяло, укрывая плечи друга. Он знал, что впереди ещё много трудных ночей, но эта ночь — ночь откровений — стала их первой победой над призраками прошлого. За окном небо начало медленно светлеть, окрашиваясь в нежно-розовые тона калифорнийского рассвета.

Когда солнце окончательно разорвало ночную дымку, Калифорния вспыхнула золотом. Жан проснулся не от крика тренера или боли в суставах, а от мягкого запаха свежесваренного кофе и шума далёкого прибоя. Джереми уже был на ногах, одетый в простую футболку и шорты.

— Пора, Жан. Океан не любит ждать, — бодро сказал Джереми, протягивая ему чистую одежду. — Сегодня твой первый день в качестве свободного человека. Давай проведём его правильно.

Они вышли из дома, когда песок ещё сохранял ночную прохладу. Жан шёл осторожно, словно ожидал, что земля под ногами может превратиться в ловушку. Но чем ближе они подходили к воде, тем сильнее менялся воздух. Он был густым, влажным и пронзительно свежим. Жан остановился у самой кромки, где пена лизала подошвы его кроссовок.

Перед ним расстилалась бесконечность. В Гнезде мир был ограничен стенами, заборами и правилами. Здесь же не было границ. Только синева, сливающаяся с небом на горизонте. Жан почувствовал, как в груди что-то болезненно расширяется — это его лёгкие впервые за долгое время вдыхали воздух, не отравленный страхом.

— Он такой... огромный, — прошептал Жан, заворожённо глядя на волны. — В книгах писали, что он шумный, но я не думал, что он настолько живой.

— Океан забирает всё лишнее, — Джереми подошёл ближе и первым сбросил обувь. — Он смывает следы, смывает мысли. Попробуй. Сними кроссовки, Жан. Почувствуй это сам.

Жан помедлил, но затем медленно разулся. Когда холодная вода коснулась его ступней, он вздрогнул. Это было резкое, отрезвляющее чувство. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один, пока вода не дошла ему до щиколоток. Грим, нанесённый ночью, всё ещё держался на его лице, скрывая четвёрку, но Жану вдруг стало всё равно. Здесь, перед лицом этой стихии, любая татуировка казалась крошечной и незначительной.

— Я жив, — сказал он, и на этот раз его голос не дрожал. — Джереми, я действительно жив.

Джереми рассмеялся — это был чистый, искренний звук, который подхватил ветер.
— Конечно, ты жив! И впереди у нас целая жизнь. Мы будем играть в экси, потому что нам это нравится, а не потому что нас заставляют. Мы будем есть пиццу на пляже и смотреть на звёзды. Ты больше не инструмент, Жан. Ты — часть нашей семьи.

Жан посмотрел на Джереми. Солнечные блики танцевали в светлых волосах капитана «Троянцев», и в этот момент Жан понял: его спасение не закончилось в ту ночь, когда он покинул Эвермор. Оно только начиналось здесь, на этом берегу.

Вечером того же дня, когда морская соль всё ещё покалывала кожу, Жан подошёл к Джереми. В его руках было зеркало, а грим, нанесённый ночью, начал немного стираться, обнажая край ненавистной цифры. Жан смотрел на своё отражение не с ужасом, а с холодной решимостью.

— Я не хочу больше прятаться за краской, Джереми, — твёрдо произнёс он. — Я хочу, чтобы её не было. Совсем. Поедешь со мной? Я не уверен, что смогу зайти в кабинет один.

Джереми отложил книгу и поднялся, его взгляд был полон гордости.
— Я уже завёл машину, Жан. Я буду рядом каждую секунду.

Стерильная чистота салона напоминала Жану медицинский блок в Эверморе, и на мгновение его охватила паника. Запах антисептика заставил сердце биться в горле, а пальцы похолодели. Но Джереми, словно почувствовав это, просто взял его за руку. Его ладонь была тёплой и сухой, надёжным якорем в бушующем океане воспоминаний.

— Это не Гнездо, — тихо прошептал Джереми ему на ухо, когда мастер пригласил их в кабинет. — Здесь ты главный. Ты платишь за то, чтобы стать свободным. Если захочешь остановиться — мы уйдём в ту же секунду.

Жан сел в кресло. Мастер, привыкший к самым разным историям, лишь понимающе кивнул, увидев татуировку на скуле. Когда первый луч лазера коснулся кожи, Жан вздрогнул. Боль была резкой, похожей на удар током, но она была... правильной. Это была боль очищения, а не унижения.

С каждым вспышкой света чёрный пигмент под кожей разрушался. Жан зажмурился, сильнее сжимая руку Джереми. Он представлял, как вместе с этими чернилами рассыпаются в прах приказы Рико, крики Тецуи и бесконечные часы изнурительных тренировок. Он чувствовал, как «номер четыре» исчезает, оставляя после себя лишь чистое пространство для новой истории.

— Почти всё, — голос Джереми звучал как музыка. — Ты справляешься, Жан. Ты молодец.

Когда процедура закончилась и на скулу наложили защитную повязку, Жан почувствовал невероятную лёгкость. Он вышел на улицу, где вечерняя Калифорния встречала их огнями и смехом прохожих. Жан коснулся повязки и впервые за много лет искренне, открыто улыбнулся.

— Спасибо, Джереми. За то, что не дал мне утонуть.

Джереми обнял его за плечи, притягивая к себе.
— Мы только начали, Жан. Завтра мы купим тебе новую форму «Троянцев». И на ней не будет никаких номеров, которые ты не выбрал бы сам.

Вечер в Калифорнии был тихим и тёплым. Жан сидел за столом в своей новой комнате, перед ним лежал чистый лист бумаги. Он долго не мог подобрать слов. Как описать человеку, который сам прошёл через ад, что небо наконец-то перестало падать?

«Нил,» — начал он, и перо на мгновение замерло. — «Я пишу тебе не как четвёртый номер, а как Жан. Джереми помог мне понять, что это имя — всё, что мне нужно. Рико мёртв, и вместе с ним умерла та часть меня, которая принадлежала Гнезду. Сегодня я свёл татуировку. Было больно, но это была самая приятная боль в моей жизни. Я смотрел, как исчезают чернила, и чувствовал, что становлюсь легче.»

Жан сделал глоток воды и посмотрел в окно. Там, на заднем дворе, Джереми возился с мячами для экси, готовясь к завтрашней тренировке. Жан улыбнулся кончиками губ и продолжил:

«Здесь всё по-другому. Люди улыбаются просто так, а не потому что это часть имиджа. Джереми... он не такой, как мы. Он не сломлен, и в его свете я начинаю верить, что мои собственные трещины можно заполнить чем-то, кроме страха. Я скоро выйду на поле в цветах Троянцев. Это будет мой выбор. Моя игра. Спасибо тебе за то, что вытащил меня тогда. Береги себя и своего рыжего лиса. Мы выжили, Нил. Мы действительно выжили.»

Жан аккуратно сложил лист и вложил его в конверт. На скуле под повязкой всё ещё пульсировало, но это была пульсация новой жизни. Он встал, взял свою спортивную сумку и вышел во двор к Джереми. Тот обернулся, его лицо просияло при виде Жана.

— Готов? — спросил Джереми, подбрасывая мяч.

— Готов, — ответил Жан, и в его голосе больше не было тени ворона. Только чистое, ясное эхо человека, который наконец-то вернулся домой.

Прошло несколько месяцев. Жан уже привык к золотому и белому цветам «Троянцев». Его скула зажила, оставив лишь едва заметное светлое пятнышко там, где раньше было клеймо Рико. Но сегодня его спокойствие подверглось серьёзному испытанию: Лисы приехали в Калифорнию на товарищеский матч.

Жан стоял у входа на стадион, сжимая в руках клюшку. Джереми был рядом, как всегда, чувствуя его состояние без слов.
— Ты не обязан выходить к ним, если не готов, — тихо сказал Джереми. — Мы можем встретиться с ними уже на поле.

— Нет, — Жан покачал головой. — Я хочу, чтобы они увидели. Особенно Нил.

Когда автобус Лисов остановился, первыми вышли Кевин и Нил. Кевин замер, увидев Жана. Его взгляд метнулся к скуле бывшего напарника, и на лице отразился шок, смешанный с чем-то похожим на благоговение. Нил же просто улыбнулся — той самой понимающей улыбкой человека, который сам сменил не одну кожу.

— Жан, — Кевин подошёл ближе, его голос дрожал. — Ты... ты сделал это. Ты действительно стёр его.

— Я стёр не только татуировку, Кевин, — спокойно ответил Жан. Он больше не опускал глаза перед «Королём». — Я стёр всё, что связывало меня с тем местом. Теперь я играю за команду, где меня ценят как человека, а не как щит для нападающего.

Нил подошёл и коротко кивнул Жану.
— Тебе идёт этот цвет, Моро. Золотой на тебе смотрится лучше, чем траурный чёрный.

— Спасибо, Нил, — Жан почувствовал, как внутри него окончательно утихает последняя буря. — Как Эндрю?

Нил неопределённо повёл плечом, но в его глазах промелькнула теплота.
— Как всегда. Ненавидит всё вокруг, но согласился приехать ради солнца. И, возможно, чтобы убедиться, что ты не сбежал обратно.

Джереми сделал шаг вперёд и протянул руку Кевину.
— Добро пожаловать в Южную Калифорнию. Надеюсь, вы готовы к игре, потому что Жан сегодня в отличной форме. Он лучший защитник, которого я когда-либо видел.

Кевин посмотрел на Джереми, затем снова на Жана. В его глазах читалось осознание: Жан больше не был его тенью. Он стал самостоятельной силой, яркой и независимой. И это было самое правильное завершение их общей трагедии.